Глава 8. Инциденты и отец. Чем же было Аум Синрике?




На фотографии: начало июня 1991 года, паломничество в Индию по местам Будды Шакьямуни, вместе с отцом.


Отнятые слушания

Для написания этой книги я собирала и изучала различные материалы. Тогда я узнала, что сообщение о том, что отец в 1996 году передал послание, чтобы ученики не приходили на открытые слушания в суд (о нем я упоминала в 4 главе) – было ложью. 

До этого я думала, что одна из причин, почему отец сказал: «Не приходите на слушания, потому что опасно» заключалась в том, что он начал симулировать болезнь и поэтому не хотел, чтобы его видели в таком состоянии. В глубине души я надеялась, что это именно так, и сама себя в этом убеждала. Однако реальность была другой.

В начале апреля 1996 года отец сказал встречавшимся с ним адвокатам, настаивая на нашем присутствии на судебных слушаниях: «Позаботьтесь о входном билете на суд (для членов семьи). Даже если они просто меня увидят – то смогут продолжать практиковать. Мое физическое состояние сейчас таково, что возможно через какое-то время мы не сможем встречаться. Даже если дети, придя на суд, подвергнутся критике и нападкам – им следует научиться этому противостоять, иначе их нельзя будет назвать практикующими. Я думаю, что моим детям нужно через это пройти».

Я абсолютно ничего не знала, что отец хотел с нами встретиться, что он беспокоился о своем физическом состоянии, что он надеялся, что мы придем на открытое слушание и увидим его в суде….

Если бы в то время слова отца передали мне точно, я пошла бы на слушания, увидела бы его вблизи еще до полного ухудшения его состояния, смогла бы увидеть и услышать его! И я бы уже не верила слепо журналистам, говорящим о его «симуляции», но, наверняка смогла бы понять, что состояние отца ухудшается. И тогда, быть может, отцу удалось бы избежать нынешнего состояния полной темноты!..

Кто же из членов общины изменил слова отца?.. Если бы я знала, что отец разрешил приходить – я бы непременно пришла, даже если бы не досталось билета, даже если бы это было опасно!..

Сейчас я думаю так. Приверженность и обожествление: «Сонши всё понимает», «Что бы ты ни делал – Сонши всё знает», «Если Сонши не останавливает – значит, он разрешает» и т.д. – зачастую были просто оправданием и желанием перенести ответственность за свои собственные поступки на отца. У божества нет никаких человеческих прав. От него хотят только того, чтобы он все позволял и прощал.

И у меня самой был похожий опыт. Даже если на словах меня хвалили, но как только я не переставала удовлетворять чьи-то ожидания, сразу, же начинали говорить: «Что-то Ачари-сейтайши стала странной…» Или же под предлогом: «Так велела Ачари-сейтайши» – заставляли других людей исполнять свои собственные желания.

Если бы время можно было вернуть назад – я бы сразу пошла на суд к отцу. Так хотелось бы увидеть собственными глазами отца в сознательном состоянии после ареста. Так хочется запечатлеть глубоко в сердце его образ. Если бы я тогда пошла на суд, то гораздо скорее смогла бы пробудиться ото сна.

Но время уже не вернуть…

Отец – инвалид, неспособный вести себя как здоровый человек

В процессе изучения документов я также узнала, что помимо того, что отец в апреле 1996 года просил адвокатов позаботиться для нас о входном билете на суд, у него были еще некоторые просьбы. Например, в суде он хотел быть одетым в курту. А в случае отказа хотел писать заявление религиозного содержания.

Кажется, отец также хотел подавать заявление о плохом обращении в Токийском доме предварительного заключения. Но, к сожалению, содержание этого обращения мне не удалось полностью прояснить. Хотя по разным другим документам я попыталась узнать, как с отцом там обращались.

В марте 1996 года отец из отделения столичной полиции был переведен в камеру предварительного заключения. Отец хотел ходить самостоятельно, но так как он не мог передвигаться сам, как здоровый человек, его принудили перемещаться на инвалидной коляске с крышкой, которая была полностью надвинута на лицо. Когда его перевозили на такой коляске, воздух практически не обдувал его.

Но с другой стороны, из-за того, что он не мо вести как здоровый человек, его наказывали. Когда 15 августа того же года адвокат пришел к отцу в камеру предварительного заключения, то узнал, что накануне отец подвергся одному из наказаний. В камере было правило, что ночью в туалете, если кто-то ходил по большому, должен был для слива использовать воду, налитую из водопровода. Но отец, будучи слепым, спустил воду в унитазе. Похоже, это и стало причиной наказания.

В мае 2013 года я спрашивала об этом случае у одного своего знакомого из Аум, который находится в Токийском доме предварительного заключения. Он сказал, что ночью хотя бы один человек в день да спускает воду в унитазе, однако немыслимо, чтобы из-за этого кого-то наказывали.

После этого разговора посещение того человека было запрещено, и я уже не могла с ним встретиться. Кстати, это произошло сразу после того, как я, твердо, решила не избегать разговоров об инцидентах и отце и как следует расспросить об этом.

Я была ошеломлена, что отцу не разрешали ходить, потому что он слепой, однако из-за того, что он не мог вести себя как здоровый человек – его подвергали наказаниям, которым не подвергали даже здоровых людей. Я остро ощутила реальность того, что мой отец действительно инвалид и слабый человек. Образ сильного отца полностью рухнул внутри меня и возник образ человека с ограниченными возможностями.

Критика отца бывшими учениками

Бывшие ученики, которые увидели, что отец, ранее провозгласивший себя достигшим Окончательного Освобождения, притворяется душевнобольным или же действительно заболел, – похоже, были сильно разочарованы.

Сугимото Сигео[1], получивший пожизненное заключение, говорил в суде об отце:
«На самом деле, это всего лишь один из глупых людей», «Когда стало понятно, что учитель – не достигший Окончательного Освобождения, я понял, что все, что он делал, он делал лишь для удовлетворения собственных желаний».
(«Асахи Симбун», 06.12.1996)

Получивший смертный приговор Тоору Тоеда[2] того же мнения:
«Когда я смотрю на поведение обвиняемого Мацумото, то поверх гнева и возмущения я ощущаю печаль», «Когда я думаю, что это именно тот человек, который провозгласил себя достигшим Окончательного Освобождения, я ужасно сожалею о своей собственной глупости, ведь я следовал ему вслепую».
(«Асахи Симбун», 21.11.1996)
Для меня отец – это отец, независимо от того, достиг он Освобождения или нет. Более того, как бы я была счастлива, если бы рядом со мной находился самый обыкновенный отец! Однако я могу понять и людей, которые стали монахами, поверив в то, что он достиг Окончательного Освобождения, и теперь чувствуют себя обманутыми и преданными. Позже я об этом напишу, но за прошедшие десять лет я встречалась в Токийском доме предварительного заключения с людьми, которым вынесен смертный приговор или пожизненное заключение, и узнала, как глубоки их страдания. Их чувства по отношению к отцу не так-то просто выразить. То, что они говорили на суде, и то, что печатали в средствах массовой информации – всего лишь малая часть. Я была поражена сложности их чувств. Я думаю, будь даже я на их месте – то совершенно естественно ощутила бы обиду, гнев и в то же время другие очень запутанные эмоции.

А некоторые испытывали перед отцом страх.

Ясуо Хаяси[3], приговоренный к смертной казни, сделал такое замечание в суде:
 «Ведь это были указания Асахары, и если ослушаться, то не избежать кары. Поэтому, даже не желая этого, я их выполнял. Я думаю, такой же страх перед Асахарой был в значительной степени и у Иноуэ (Есихиро)[4]».
(«Асахи Симбун», 25.04.1998)
Получивший пожизненное заключение Хаяси Икуо[5] так писал в своей книге:
«Мы не сомневались в религиозности Асахары, из-за чего нас охватывал «ужас» быть брошенными Асахарой. Встреча с достигшим Окончательного Освобождения – вещь очень редкая, и если он от нас откажется, то наше собственное освобождение отодвинется на неизвестный срок. Особенно если он откажется от нас после того как мы совершим убийство – это убийство тут же станет нашей собственной плохой кармой, грехом, и нам придется отправиться в ад. Так что в сознании самана, веривших в реинкарнацию, еще больше усиливалось желание не отдаляться от Асахары».
(из книги Икуо Хаяси «Аум и я»)

Когда я саботировала учебу, то отец, бывало, шлепал меня бамбуковым мечом, убедительно отчитывая: «Ачари, ведь сама же будешь мучиться потом, если не выучишь родного языка! Ну-ка, учись как следует!» А также, как я раньше рассказывала, он мог запереть меня в комнате одну. Из-за этого я порой злилась, но ненависти не ощущала. Наверное, это было потому, что я не видела отца, надолго захваченным какими-то эмоциями. Он мог рассердиться на мгновение, но сразу, же успокаивался. Его настроение менялось удивительно быстро.

С другой стороны, я никогда не видела человека, который был бы таким суровым, как отец. Он был очень принципиален в своих религиозных убеждениях. Его суровость, отсутствие компромиссов и большая убежденность пугала некоторых людей, что вовсе неудивительно.

Однако тот же Икуо Хаяси говорил и другое:
«Но я не думаю, что Асахара вел за собой людей, действительно заботясь о них. Это был спектакль».
(«Асахи Симбун», 22.03.1997)
То есть он считал, что доброта отца была спектаклем. Конечно, я – это не мой отец, поэтому не могу сполна судить о его лицемерии. Однако я была к нему ближе всех и наблюдала за ним с самого детства. И мне кажется, что так сильно обмануть того, кто находится так близко, не под силу ни одному человеку.

Предпосылки инцидентов
Прошло уже 20 лет с того дня 20 марта 1995 года, когда была совершена зариновая атака в токийском метро. В суде говорилось, что в результате всех инцидентов Аум погибло 19 человек и более чем 6600 человек получили увечья различной тяжести. И сейчас этот долгий процесс суда фактически закончился (исключая суд над Кацуя Такахаси и Наоко Кикучи[6]). Смертный приговор вынесен 13 человекам. Пожизненное заключение получили 5 человек. Все эти люди, включая моего отца – мои близкие друзья и знакомые.

Есихиро Иноуэ давал такие показания в суде по поводу причастности отца к зариновой атаке в метро:
«Мы впятером вместе с подсудимым Мацумото сидели в лимузине и обсуждали, какие принять меры в отношении принудительных обысков в общине. Мураи сказал: «Может, распылить зарин в метро?» На это подсудимый Мацумото согласился: «Может быть, действительно так лучше». Когда подсудимый Иноуэ предложил: «Может, сначала серную кислоту?» – подсудимый Мацумото распорядился: «Нет, если не зарин – то в этом нет никакого смысла. Манджушри, ты возглавишь это».
(«Майнити Симбун», 20.09.1996)
Кенъичи Хиросэ[7], получивший смертный приговор за участие в исполнении зариновой атаки, признался, что участвовал в этом по распоряжению Мураи Хидео, а также свидетельствовал:
«Мураи сказал: «Сонши говорит распылить зарин в метро. Также он приказал замаскироваться, одев парик». И я подумал, что это было указание подсудимого Мацумото».
(«Майнити Симбун», 04.10.1996)
Показания Икуо Хаяси похожи:
«Мураи сказал мне: «Распыли зарин в метро», и я понял, что «это распоряжение Асахары».
(«Майнити Симбун», 03.06.1996)
И инциденты, и суд – для меня очень болезненные, разрывающие душу события. Я очень остро ощущаю всю ту многочисленную критику вокруг моего отца. Это не значит, что я верю, что отец не причастен к инцидентам. Может быть, причастен. Может быть, непричастен. Отец заболел, так и не понятым сполна учениками, и сейчас он уже ничего не может рассказать и объяснить. Отец, тоже являвшийся участником тех событий, не может в должной форме пройти суд, он так ничего и не говорит, поэтому и я не могу сделать окончательного суждения. Ведь вдруг он не отдавал этих указаний?... А я не могу говорить о чем-то безответственно.

Если бы моя мать как жена, как мать взяла бы на себя ответственность и оказала поддержку больному отцу на суде, то возможно у меня было бы иное мнение. Однако она ничего не сделала. Если отца некому защитить кроме детей, то пусть даже я останусь одна – я буду верить отцу! Я ни за что не буду обвинять отца, не выслушав его мнения. Пусть даже весь мир станет, настроен к отцу враждебно – я хочу остаться на его стороне.

И то, что я напишу в дальнейшем – читайте, имея это в виду.

Сомнения в научных технологиях Аум

О зариновой атаке в метро я с 12 лет думала: «Разве общество может так лгать?» Но, с другой стороны, недоумевала: «Ведь в Аум была заповедь о не убийстве, поэтому Аум не могла совершить такой инцидент. Это кажется невозможным даже технически…» Заповедь о не убийстве в Аум была очень строгой, не разрешалось убивать ни мышей, ни тараканов, ни каких других даже очень маленьких насекомых.

Я уже писала немного в первой главе, что хотя в средствах массовой информации и сообщалось об Аум как общине высокообразованных людей, элиты, однако это было не так. Были, конечно, и люди с высшим образованием, но было много и тех, кто закончил лишь школу. Также многие самана пришли в общину очень молодыми, почти не имея опыта социальной жизни, так что можно сказать, их чувство ответственности было довольно слабым.

Случалось, обратишься в подразделение наук и технологий Аум, чтобы они починили немного барахлящий телевизор – а они его полностью доламывали, и приходилось в конечном итоге покупать новый. А один самана, делая игрушечный дирижабль, попал пальцем в пропеллер и сильно его порезал. К тому же этот дирижабль не мог в итоге взлететь, и с ним игрались, прикрепив скотчем к потолку. А в судне на воздушной подушке, на которую посадили отца, одна резиновая часть тут же сломалась, и поехать стало невозможно… Однако отца успели на нем сфотографировать еще до поломки, и всем показали. А когда отец в лекции говорил о создании подземного города, то самана смеялись и шутили: «Ну да, наверное, смастерим его из пустых бочек», «И вообще больше трех минут он не продержится…» Никто не думал, что это возможно осуществить.

А однажды в Аум создали тренажер для тренировки мышц «Геркулес» и раздали самана. Все очень радовались: «Вон что сумели смастерить! Научное подразделение постаралось!» Однако когда начали ими пользоваться, то нередко в разгар тренировок корпус тренажера ломался, и вообще вся эта конструкция была не очень-то надежной. Была какая-то странная радость внутри, когда в такие моменты приходила мысль: «Ну, это точно – «сделано в Аум»...»

Поэтому мне и не верилось, что кто-то в Аум мог синтезировать зарин и распылить в метро – мне казалось это технически невозможно. И сейчас это сомнение никак не уходит.

Но также можно сказать, что поскольку в Аум у многих людей был недостаток социального опыта и они не привыкли брать на себя ответственность за происходящее, то именно поэтому когда начались общественные гонения на Аум и стала распространяться идея о конце света (Армагеддоне) – община еще больше обособилась и вообще утеряла свою социальность.

Абсолютен ли гуру?

С детских лет я воспитывалась, слыша такие слова: «Ради Сонши можно и умереть», «Указания Сонши обязательны для исполнения» и т.п. Но также я знала, что тайно от Сонши все эти люди живут так, как хотят. Будучи ребенком, я никак не могла понять такой разницы между их словами и поступками.

И я была изумлена, узнав, что люди, которые громче всех заявляли «Ради Сонши можно и умереть» – на суде говорили: «Я думал, что если ослушаюсь Сонши – меня убьют». Это что ж, получается, их слова не имели никакого смысла? Видимо, нельзя судить людей по их словам, нужно смотреть на их дела.

Когда Сонши был в общине, некоторые самана даже в пустячных случаях, а также при ничем не обоснованных требованиях не упускали возможности упомянуть: «Это указание Сонши», «Ты что, идешь против воли Сонши?» И даже мать, желая нас заставить слушаться, говорила: «Хочешь ослушаться Сонши?» или «Так велел Сонши!» 

Люди, которым так говорили, нередко в затруднении или, рассердившись, приходили к отцу, чтобы получить подтверждение. «Сонши, такой-то говорит, что так сказал Сонши. Это правда?» И я собственными глазами неоднократно видела, как Сонши возражал: «О чем это идет речь? Я этого не говорил. Наверное, он ошибся». А иногда отец даже говорил: «Как это он вообще мог до такого додуматься…»

С другой стороны, даже если Сонши давал какое-то распоряжение, то люди, получив его, все равно делали по своему. Классический пример – нарушение заповеди близких отношений между мужчинами и женщинами. Или же другой случай нарушения отцовских распоряжений – это когда он в Индии сказал не есть индийский йогурт, так как можно заболеть диареей, а несколько человек его съели и получили такое отравление, что им пришлось лежать под капельницей.

Даже мне по своей незрелости много времени потребовалось, чтобы заметить, как мать манипулирует моим именем. А что же было в случае отца? Он ведь слепой, поэтому не мог ни прочитать документов, ни увидеть, что происходит вокруг. Общение с ним фактически монополизировали те немногочисленные самана, которые находились рядом. Пользуясь своим положением, они говорили: «Это указание Сонши» и манипулировали нижестоящими людьми.

Я вспоминаю разговор с Нагатой-сан, которая, отсидев срок за причастность к инцидентам, вышла из тюрьмы и встретилась со мной. Во время инцидентов ей было лет 20, а после выхода – уже 40.

«Твой отец верил тому, что говорили ему дочери, даже излишне этому доверял. Это большая проблема. Он говорил, что дети не имеют никаких тайных умыслов, поэтому передают всё так, как слышат и видят, поэтому им можно доверять. Даже в каких-то важных вопросах он скорее прислушивался не к нашим словам, а к тому, что сообщали ему дочери. Никто, наверное, так больше не доверял своим дочерям, как твой отец. Думаю, значительной причиной была его слепота».

Я была очень удивлена, услышав это. Ведь что мы, дети, могли передавать своему отцу? Всякие глупости типа: «А тот самана отрастил бороду». Поэтому представив, что отцу приходилось принимать во внимание даже такие вещи, я ощутила большую печаль.

Ответственность отца и моя ответственность

После ареста отца различные люди стали использовать мое имя: «Это указание Ачари-сейтайши». Как я уже писала, моя мать, а иногда и Дзею-сан, «монополизировав» мое имя, говорили: «Это указание Ачари-сейтайши», и с его помощью манипулировали людьми. Выгоду от этого получал «монополист», но вся ответственность ложилась на меня. И хотя я была совершенно не причем, но меня порой кто-то ненавидел, а также критиковали журналисты. Получалось, что с помощью моего имени они за моей спиной укрепляли свое влияние, что без каких-либо осложнений сходило им с рук.

Вот что произошло примерно в октябре 2003 года. Один сейгоши как-то сказал: «А ведь этого Дзёю можно и отравить. Это просто». Разумеется, я отнеслась к этим словам резко отрицательно, возразив: «Я понимаю, что это шутка, но прошу больше так не шутить. В вашем положении это не очень хорошо». Однако через какое-то время он сказал Дзею-сану: «Эта глупая девчонка велела отравить Майтрею-сейтайши!» И я слышала, что он в это поверил. Я не поверила своим ушам, узнав об этом. В действительности я была против, но тот человек, который сам же говорил о возможности отравления, распространял ложь, что это «указание Ачари».

Я не знаю, по какой причине, но даже моя младшая сестра открыто сказала, что она боится, как бы я ее не отравила. Хотя я никогда даже и не думала, и тем более не призывала травить людей. Я не говорила об этом ни слова и не имела к этому вообще никакого отношения. Получается, что дым без огня тоже бывает,… Что же тогда делать? Если бы у меня тогда уточнили, я могла бы всё отчетливо объяснить. Однако за объяснениями обратилось всего лишь несколько человек.

Я только это предполагаю, но все же… Если бы, к примеру, моя мать, которая пользовалась тем же электронным адресом, что и я, вместо меня написала бы кому-то письмо с распоряжением об убийстве, и это убийство было бы совершено – то получается, что арестовали бы меня? Пусть даже и не мать. Если бы кто-то другой, пользуясь моим именем, дал бы какое-то такое указание, то я, без вины виноватая, должна была бы понести ответственность. Если бы тот сейгоши, например, отравил бы Дзею-сана и сказал, что так распорядилась Ачари, то я стала бы виновницей происшедшего. И после ареста, даже если бы я была не в курсе случившегося, меня бы, наверное, все равно осудили и наказали. Ведь все бы верили, что это было мое указание, а также уликой было бы письмо с моим именем. То есть были бы и свидетели, и улики. Страшно даже подумать об этом…

Тут уж можно задуматься: «А может, и отец был в таком же положении, как и я?..»

Я не знаю, что именно делал отец в этих инцидентах. Однако, исходя из своего собственного опыта и оглядываясь на прошлое, я не думаю, что лишь один отец виновен в инцидентах и что все распоряжения были только его. Это потому, что мне не верится, что такие ученики как Мураи-сан и Иноуэ-сан, которые в то время «монополизировали» отца, передавали ему всю правду и точно передавали другим его распоряжения.

Я видела, как иногда хитрил Мураи-сан, когда у него самого что-то не получалось. А также неоднократно наблюдала, как Иноуэ-сан предлагал отцу: «А давайте сделаем вот это!», «Это получится сделать за месяц! Давайте я это сделаю!». Отец на это просто отвечал: «Вот как?», но Иноуэ-сан потом говорил: «Сонши дал указание!» И когда я затем слышала, как он заявлял: «Это указание Сонши», я с сомнением думала: «Но ведь отец так не говорил…»

Я слышала, как Иноуэ-сан часто говорил как нечто само собой разумеющееся: «Если Сонши что-то поручает, то даже если вы этого не можете, лучше ответить: «Слушаюсь!», «Да, я это сделаю!». И еще, когда я поняла, что Дзею-сану и матери я сама, как таковая, была не нужна, им достаточно было пользоваться моим именем – то ощутила сильную грусть. И в это время вспомнила об отце. Он был так одинок…

Человек, над которым висела тень одиночества, который случалось, говорил, что хочет умереть – действительно ли был абсолютным авторитетом в общине?..

Истории

Немного вернусь назад к тому времени в 2000 году, когда произошел инцидент в деревне Асахи. Средства массовой информации, полиция и следователи создали свою историю случившегося, изменив реальность, и я в этой истории тоже играла некую роль. С того самого времени я стала осознавать, что для властей и журналистов реальность не является ценной. После моего ареста полиция и следователи проводили расследование «инцидента с похищением старшего брата», основываясь на публикациях в прессе. Потому что кроме этих публикаций не было других доказательств. Они не хотели расспрашивать меня, но больше допытывались у моей скромной второй сестры, ругаясь на нее, применяя насилие и непрестанно говоря уничижительные вещи, типа: «Братья тоже попадут в тюрьму. Это семья преступников!» А допросы иногда продолжались до позднего вечера – 11 часов.

В то время, когда я об этом узнала, то подумала, что вдруг сестра, не выдержав боли, сделает ложное признание, которого требуют от нее следователи. И тогда меня непременно отправят в колонию для малолетних преступников. Ведь если к какому-то инциденту причастно несколько человек, то по одному только слову одного из соучастников жизнь других может полностью поменяться.

В 1995 году отец из-за своей слепоты не присутствовал на подготовке к инциденту и не был на месте преступления. Но я слышала, что полиция и следователи с рвением старались разыскать свидетельства, что он давал распоряжения совершить зариновую атаку. И собирали они их в соответствии с историей, записанной в протоколе, о том, что руководил этим инцидентом именно отец.

Некоторые из бывших самана, ныне осужденных, в процессе допроса подвергались насильственным действиям: их пинали, били, а одному даже сломали несколько зубов, и у него и сейчас их нет. Не исключено, что они думали, что если согласно версии следователей всю ответственность взвалить на отца, то возможно их смертную казнь поменяют на пожизненное заключение. И если это так – кто не поддастся такому искушению? Даже мне не хотелось отправляться в колонию. А их отправляли не в колонию – им собирались вынести смертный приговор или дать очень долгий срок. То есть они находились под сильнейшим психологическим давлением. Если бы просто сказав: «Вся ответственность на отце» – можно было бы сократить срок заключения хотя бы на год, хотя бы на два – то не исключено, что и я бы сказала: «Распоряжение отдал Сонши».

Когда я осознала, что это общество состоит из различных историй, созданных по замыслу власть имущих, то поняла, что в обращении со мной и с отцом в общине и в обществе, есть много общего.

Комитет общественной безопасности, чтобы применить к общине закон о надзоре, использовал в своих политических целях такие истории, как «инцидент с похищением старшего брата», что не было реальным инцидентом. И для расширения государственной власти, и для оправдания необходимости закона о надзоре продолжают использовать имя отца.

Отец гораздо более значимая личность, чем такие, как я. Когда я заметила, что отец для Японии является очень важным существом, то словно пелена упала с моих глаз. Став сама персонажем истории, я поняла, что мир четко делится на два лагеря: те, кто создают истории, и те, кто не понимая, что это вымысел, верят в них.     

Реальное положение дел известно только отцу (участнику тех событий)

В 1997 году отец заявил на суде, что непричастен к инцидентам. Это заявление критиковали в обществе как его стремление избежать ответственности. Я тоже в то время проглотила эту информацию, решив, что, наверное, так оно и есть. Однако сейчас мне кажется, не исключено, что отец говорил правду. А если он говорил правду, то получается, что даже я, его дочь, не могла поверить словам своего отца, не поверила своему отцу.

Также я проглотила информацию, что отец симулирует болезнь. Однако на самом деле он был в состоянии психического расстройства и ничего не мог говорить. В конечном итоге, семь врачей-психиатров провели обследование отца и выразили мнение, что он неспособен участвовать в судебном разбирательстве и ему необходимо лечение. Но, несмотря на это, с ним продолжают обращаться как с симулянтом, ему окончательно вынесли смертный приговор и не принимают апелляций. Факт болезни отца исключен из материалов суда и публикаций средств массовой информации.

Читая выдержки из дискуссий на первом судебном процессе, я по-своему пыталась провести повторное расследование того, что же происходило на суде, и что печатала пресса, а также пересматривала содержание своих воспоминаний. Раньше казалось, что если в эту сложную головоломку вставить пазл отца, то все разрешится. Однако теперь, кажется, что это лишь добавит путаницы.

В прессе была опубликована версия коллегии адвокатов на первом этапе судебного процесса, что все случившееся – это «произвол учеников». Но если исходить из отношений отца и его учеников, то я перестаю понимать смысл слова «произвол». Точнее, появляется совсем другой смысл, из-за чего все, что было до сих пор, терпит фиаско.

На основании различного опыта с 1995 года по настоящее время, я могу сказать, что реальность прояснена весьма незначительно, но это лучше, чем ничего. Хотя это является труднейшей проблемой – как эту реальность основательно прояснить, как в ней убедиться? И прежде всего я хочу послушать именно отца.

Сейчас отец не может ничего рассказать. Но мне очень хочется, чтобы его вылечили и пока он жив, он бы рассказал правду, чтобы впредь уже не допустить подобных инцидентов. Я очень хочу узнать, что это были за инциденты.

Отец сейчас жив. И лишь когда он даст свои показания – только тогда в моей голове сложатся эти сложные пазлы, касающиеся инцидентов.

Встреча с Ниими-саном и другими учениками

Начиная с 2005 года был снят запрет на посещение Томомицу Ниими[8], Хаякавы Киехида[9] и других учеников, получивших смертный приговор, и я смогла с ними встретиться.

Для меня, у которой в 11 лет разрушился целый мир, встреча с ними была значительным событием. Более десяти лет я мечтала об этой встрече.

Некоторые ученики отказались со мной встретиться, хотя я не один раз подавала прошение на встречу. Среди них был и Иноуэ-сан. Один из отказавшихся ответил: «С каким лицом ты собираешься придти? В сложной ситуации находишься? Еще бы – ведь ты его дочь».

Тем не менее, несколько человек согласились, и от одного пришел ответ: «Сначала у меня возникло внутреннее сопротивление, но потом я вспомнил, как в детстве играл с тобой. Что ж, приходи повидаться!»

Ниими-сан сначала выглядел напряженным, но потом стал справляться о моих делах и на его лице появилась улыбка. А Хаякава-сан начал извиняться: «Наверное, твоя жизнь до сих пор была очень трудной. Даже по сравнению со мной, сидящим в тюрьме – как тебе нелегко пришлось! И в этом виноваты мы. Прости, что причинили тебе столько боли!»

Хаякава-сан внимательно выслушал мои проблемы и даже дал совет касательно моих отношений с матерью. В частности, он сказал:
«Если как следует разобраться, то окажется, что все это совсем не важно. Когда мы страдаем, мы перестаем видеть суть. Но важно научиться видеть в жизни то, что действительно важно, и не потеряли ли мы эту самую суть».
Услышав это, я подумала, что он может быть действительно прав. И в дальнейшем в разных ситуациях вспоминала его совет, который нередко помогал мне пересмотреть свой взгляд.

Хаяси Ясуо, который с детских лет с большой любовью относился ко мне и некоторое время, работая в нашей семье водителем и перевозя детей, часто общался со мной – несколько раз во время встреч спрашивал по-отцовски, словно дочь:
«А ты замуж-то не собираешься? Так хочется внуков повидать…»
Хасимото Сатору[10], тоже часто игравший со мной в детстве, говорил:
«Из всего своего опыта я хочу посоветовать тебе не тратить жизнь впустую. Цени жизнь, понимай ее важность и отдались от мировоззрения Аум Синрике», «Мне так хотелось съездить в Н. Говорят, это прекрасное место. Съезди-ка ты туда», «А еще я слышал, что в М. вкусно кормят. Может, ты сходишь туда?»
Не только Хасимото-сан, но и другие люди говорили мне: «Извини за причиненные беспокойства. Нельзя свою жизнь приносить в жертву. Мы, конечно, рады снова встретиться, но главное – постарайся жить правильно».

Я шла к ним на встречу, желая их подбодрить, но как-то так незаметно получилось, что это они подбадривали меня. Слушая такие добрые слова, я думала, что будь я на их месте – смогла ли бы я говорить то же самое?...

Настроения учеников

Раз за разом встречаясь с людьми, причастными к инцидентам, я стала принимать тот факт, что они верили в то, что совершали преступления по указанию отца. И в то же время меня не покидала мысль, что всё-таки, передавали им указания Мураи-сан или Иноуэ-сан, а они воспринимали их именно распоряжениями отца и выполняли, считая, что этого хочет отец. В особенности, когда речь шла о важных вещах, имеющих отношение к человеческим жизням – они были в таком психологическом состоянии, что не могли пойти к отцу за непосредственным уточнением: «А действительно необходимо делать такое?» Даже я, знавшая Аум того времени, не могу назвать это иначе как индивидуальной особенностью тех людей. Зная, насколько строго соблюдалась в общине заповедь о не убийстве, я не могу даже представить, как это возможно: убить человека, не получив у отца никакого подтверждения.

И хотя у самана общины не было привычки получать подтверждения, но те люди, которые считались руководителями и находились так близко к отцу, могли бы взять на себя инициативу, могли бы пойти к отцу и поговорить с ним. Почему же никто из них, находясь так близко к отцу, не получил у него подтверждения насчет приказа «убить людей»?

Я поняла, что мои духовные братья совершили инциденты, думая, что это «указание Сонши». Но при этом никто не получал подтверждения непосредственно. В чем же тут дело? Мне очень сильно хочется задать им такой вопрос.

Хотя я думаю, что их ответ будет таким же, как и раньше. Даже если мое предположение и верно, однако вряд ли многие люди смогут принять идею, что убийство людей – это отклонение от «воли гуру».

Мне передался настрой бывших учеников: пусть даже им вынесли смертный приговор – тем не менее, им хочется быть хорошими людьми, им хочется думать, что они всего лишь выполняли указание. И тут не имеет значения, есть ли у них вера в Сонши или нет. Может быть, они разделяют с отцом этот внутренний опыт, поэтому и уверены в том, что это было его указание. Все люди, причастные к совершению инцидентов, видимо, не сомневаются и верят, что это было «указанием Сонши» и они выполняли его из своих лучших религиозных побуждений. Отец еще раньше с грустной усмешкой говорил, что даже если его ученики совершат какие-то крайние поступки – ему все равно придется нести ответственность. Но я думаю, что если уж отец и несет ответственность, то нужно очень четко определить ее границы.

Невозможно сдержать слезы

Фурухата Кенъичи в шестом томе «Суда над Аум» описывал, что после убийства сына адвоката Сакамото, Хаякава-сан завернул его тело в одеяло. На вопрос суда, почему он это сделал, Хаякава-сан ответил:
«Не было никакой особой причины». Затем он помолчал и продолжил: «Потому что показалось, что ему холодно…»
После этого он, видимо, будучи не в силах сдержаться, издал протяжный крик и уронил голову на стол, пробыв в таком состоянии примерно минуту.
В «Майнити Симбун» 25 июня 2001 года было написано, что Накагава Томомаса[11], выступая свидетелем на суде отца, разрыдался:
«Я не для того стал монахом, чтобы синтезировать зарин и душить людей!»
Во время встреч с учениками мы немного касались инцидентов, однако за эти годы их чувства стали более жесткими и я не решилась спрашивать более подробно. У меня и самой не было смелости открыто взглянуть на инциденты, а также я беспокоилась, что такими расспросами я начну ковырять рану в их сердцах.

Но в обществе говорили: «Вы только подумайте о том, что чувствовали пострадавшие», «Нужно более глубоко об этом задуматься», «Сегодня – такая-то годовщина инцидентов, и в этот день…» – я стала постепенно принимать тот факт, что инциденты совершила именно Аум.

И вот однажды, желая непременно расспросить об инцидентах, я отправилась на встречу с одним человеком.

Разрыдавшись так, что перестала видеть его лицо, я говорила:

«Брат, сейчас я по мере своих сил пытаюсь разобраться с инцидентами. Но я никак, никак не могу понять. Как вы страдали? Как вы раскаивались? Что вы думали во время совершения инцидентов и после? Что чувствовали после ареста? Мне никак не удается это понять. Наверное, вам тяжело об этом говорить. Но пожалуйста, помогите, я действительно не понимаю».

Когда я вытерла слезы, он взглянул прямо на меня и сдавленным голосом ответил: «Это невозможно описать словами…»

Я продолжала: «Я думаю, вы раскаиваетесь в том, что убивали… Мне это сложно даже представить!..» 

И опять он ответил: «Я действительно не могу это выразить словами. Понимаешь? Я не знаю, как это сказать» – и из его глаз тоже полились слезы.

Он продолжал:
«Когда я думаю о тебе, я говорю себе: почему же я не остановил твоего отца? А сейчас я могу сказать от всего сердца только одно, как уже говорил неоднократно: будь счастлива!»
Видно было, что он сильно раскаивается и думает, что даже ценой собственной жизни ему следовало бы предотвратить инциденты. Глядя на меня плачущую, он по-доброму улыбнулся:

«Ты раньше приходила на встречи и видимо сдерживала слезы. Не надо сдерживать. Если хочешь плакать – плачь! Ведь мы уже так давно знаем друг друга».

«Брат, а помнишь, когда ты однажды играл со мной, я начала шалить и поливать тебя водой, а потом и моющими средствами?..»

«Это разве ты меня поливала?»

«А что, наоборот?..»

«Ну, я уже не помню. Но пожалуйста – будь счастлива! Хотя это, наверное, сложно. Ты играй, отдыхай, живи наполненной жизнью! У тебя есть друзья, которые тебя понимают?»

Глядя на слезы в его глазах, я и сама не могла остановить слез. Человек, убивший людей, какое испытывает тяжелое раскаяние и вину!.. И он не только сам страдает от этого, но и все окружающие продолжают его осуждать, а также он ожидает исполнения смертного приговора….

Аум и общество

Я провела в Аум 16 лет, и еще 15 лет прожила в обществе. Когда я оглядываюсь на свою 31-летнюю жизнь, я замечаю некоторые удивительные вещи. Я выбрала путь, отличный от пути самана. Я почувствовала тупик, в который ведет Аум, обрела свою мечту и вышла в общество. Закончив школу и институт, я и сейчас, хотя и не без трудностей, живу в обществе. Если мне задать вопрос о том, какова разница между Аум и обществом, опыт которых я получила, то я честно отвечу: большой разницы нет. Возможно, в обществе система более упорядоченная, чем в Аум, но одна из хороших черт Аум – признание разнообразия. Но в целом больших отличий нет. Например, есть идея, что у ста человек сто различных взглядов на явления и образов мыслей. В Аум настаивали: «В учении говорится, что вот это – правильно». А в обществе настаивают: «Вот это – здравый смысл».

Я не выбрала Алеф. И после выхода из общины я познакомилась со многими людьми и многому научилась. Это были многочисленные человеческие отношения, например, с Мацуи-сенсеем, школьными и институтскими друзьями и учителями, а также и сейчас я продолжаю знакомиться со многими людьми. И благодаря всем этим встречам состоялась я настоящая.

Если человек не работает над собой и не желает ничему учиться, то начинается застой. Такой застой был и у меня. Связанная узкой идеологией, я не могла действовать в полной мере. Поэтому я и не могла остаться в Алефе. Но такой мой взгляд основан на моей собственной системе ценностей, и я не собираюсь ничего говорить людям, которые и сейчас остаются в Алефе. Человек живет в своем собственном естественном потоке, который приводит его именно туда, где он и должен быть.

Самое важное, чему я научилась, что выстрадала за эти 20 лет, можно выразить одним словом: «симбиоз», что означает, что люди, даже если у них разные взгляды на жизнь, должны уметь сотрудничать, сосуществовать так, чтобы приносить друг другу пользу, не попирать права друг друга и уважать чужие мнения. И тогда никаких трагических событие не произойдет.

Аум, настаивая на своей идее «спасения» и проталкивая свою систему ценностей, излишне брала на себя право попирать права многих других людей. И во мне самой была такая черта: настаивать на своем, игнорируя интересы других людей. Я плохо понимала обстоятельства, в которых находилась и я, и другие люди. Но постепенно стала реально ощущать весь ужас разделения на себя и других и покушение на права других во имя одностороннего добра, которое является таковым в твоей системе ценностей.

Теперь я хочу жить с другими людьми в согласии, уважая их мировоззрение. Это действительно мое искреннее желание.

Размышляя подобным образом, сейчас я начала понимать, что сложно отгородиться от того, что происходит вокруг нас в мире, словно это не касается лично нас. Путь к нашему счастью лежит не в попирании прав других людей, а в понимании того, что все люди разные, у всех есть свои взгляды и ценности, и нужно учиться их понимать и принимать. И, я думаю, нет иного пути. Есть много систем ценностей, которых я и сейчас не понимаю. Но мне хотелось бы стать человеком, который с пониманием и принятием относится даже к тому, что находится за пределами моего понимания.

Бессмысленное лишение жизни

Когда было совершено убийство Мураи-сана, это оставило глубокую рану в моем сердце. Я плакала каждый день и каждый раз, видя по телевизору сцену его убийства, кричала в экран: «Беги!», желая, чтобы он убежал и избежал убийства,… Он был уже убит, но я продолжала молиться, чтобы случилось что-то, чтобы это оказалось ошибкой.

Нельзя, чтобы подобные инциденты Аум повторились. Думая о пострадавших в этих инцидентах и их семьях, я не нахожу слов. Ни по каким причинам нельзя отнимать у людей их жизни, их право на жизнь. Вот жил важный для вас «человек», был совершенно здоровым, и в одно мгновение он становится «вещью». Какой же это тяжелый опыт! Не по болезни, не из-за аварии – а просто по прихоти какого-то другого человека неожиданно лишиться жизни. Я никак не могу этого понять!.. И страдания, и гнев пострадавших – это ведь так естественно!..

И тогда, желая лучше это понять, я начала читать книги людей, у которых в инцидентах погибли родственники, а также самих пострадавших: Оямы Томоюки «Сатоко, ты слышишь меня?!», Коно Ёшиюки «Моя дорогая жена. После заринового инцидента», сборник воспоминаний пострадавших «И все же мы живы», а также книгу Харуки Мураками «Подземка».

Я словно слышала живые голоса людей, у которых не было бы столько страданий, если бы не те инциденты… Они проникали в самую глубину моей души и слезы лились у меня из глаз, когда я читала страницу за страницей…Раньше я могла только представить, насколько тяжелы такие события, но эти воспоминания пострадавших или родственников погибших превзошли мое воображение. Я столкнулась со всем ужасом реальности.
«Слушая новости, я не мог даже и предположить, что там могла быть моя дочь (...)

Моя дочь не может вот так умереть (…)

Но, придя туда, я увидел, что это была она (...) Меня охватили негодование и сильная душевная боль. В чувстве безысходности я крепко стиснул зубы…»
(из книги «Сатоко, ты слышишь меня?!»)
«Каждый раз, когда я ехал в машине на работу и вспоминал Сумико – слезы начинали течь из моих глаз. Я снова и снова плакал в одиночестве, думая, что в машине меня никто не увидит…»
(из книги «Моя дорогая жена. После заринового инцидента»)
«Накануне происшествия мы ужинали всей семьей и говорили: разве это не счастье? Собраться всем вместе, есть, говорить на разные темы?.. Маленькое‑маленькое счастье. Но уже на следующий день все перевернулось вверх дном. Какие‑то люди лишили нас этой мизерной радости.
После происшествия я был вне себя от злости, в больнице колотил стены и колонны. Тогда я еще не знал, что преступники – из Аум Синрикё. Кто бы это ни был, я его ненавидел. Сначала я не заметил, но через несколько дней заболели кулаки. Говорю жене: с чего бы это? – а она отвечает: ты же колотил по стенам. Только тогда я вспомнил: действительно колотил. Настолько сильна была злость и боль».
(из книги «Подземка», рассказ Акаси Тацуо, брата тяжело пострадавшей Акаси Сидзуко)

Эти цитаты – лишь малые крупицы многочисленных страданий. В ответ на эти слова мне так нелегко что-то сказать. Я думаю, что не могу сполна понять всей их тяжести. Но, несмотря на это непонимание, я, ни в коем случае не должна забывать об этих инцидентах. Я остро чувствую, что мне и в будущем предстоит встать к ним лицом к лицу.

Отец, братья и сестры, Мацуи-сенсей, люди, которые заботились обо мне и поддерживали меня, друзья, которым вынесен смертный приговор… У меня тоже есть очень важные для меня люди. Что бы было, если бы с ними что-то случилось?

Но уже произошло нечто подобное: среди пострадавших в инцидентах были чьи-то близкие и важные люди. Однажды их жизнь прервалась: из-за зарина или по другой причине. И их близкие потеряли друзей или членов семьи. И за это бессмысленное лишение жизни и страдания ответственны люди из Аум…

Так же, как и я дорожу своей жизнью, хотят жить и все другие люди. Но есть люди, у которых однажды эту жизнь внезапно отняли или нанесли им увечья, отчего им и сейчас приходится жить очень тяжелой жизнью.

Люди, бывшие ко мне так добры, совершили убийства, а также причинили другим людям страдания. И я встаю лицом к лицу с этой реальностью.

_________________________________________


[1] Духовное имя Гампопа.
[2] Духовное имя Ваджрапани.
[3] Духовное имя Ваджрачитта Исидинна.
[4] Духовное имя Ананда.
[5] Духовное имя Бодхисаттва Кришнананда.
[6] Духовные имена Сумангала и Энеяка Давана Паннята. Самана Аум, последние подозреваемые, которые дольше всех были в бегах. Арестованы в 2012 году.
[7] Духовное имя Санджая.
[8] Духовное имя Миларепа.
[9] Духовное имя Тилопа.
[10] Духовное имя Гафуба Ратирия.
[11] Духовное имя Ваджратисса.

Отправить комментарий

Имя

Электронная почта *

Сообщение *