Глава 6. Студенческая жизнь и подтверждение смертного приговора

На фотографии: 16 марта 2008 года, день выпускной церемонии в Культурологическом институте, в коридоре шестого корпуса института. В этой церемонии приняли участие Мацуи-сенсей, вторая сестра и старший брат.

Студенческая жизнь в Культурологическом институте

Итак, вышло распоряжение о сохранении за мной студенческого места, 6 мая 2004 года я пошла в институт и проректор Уэсуги-сенсей объяснил мне условия приема. После этого ответственный за наш класс Судзуки-сенсей (*вымышленное имя) рассказал о моем классе и выдал связку учебников. Затем мне сказали, чтобы я рассказала о себе. На какой-то момент я испугалась, что меня об этом просят, но мне сказали, что на первом ознакомительном занятии об этом просят всех студентов.

Также мне выдали студенческий билет. Я была настолько этому рада, что сразу позвонила Мацуи-сенсею и, смеясь и плача, поведала ему: «Я вас так благодарю! Мне выдали студенческий билет! Думаю, он настоящий. Спасибо большое!»

Но, даже получив студенческий билет, я все еще беспокоилась: а вдруг у меня его опять отберут?

Мне хотелось, чтобы меня в институте особо не замечали, однако узнала, что преподавателям дали распоряжение рассказать студентам о моем поступлении. Я расстроилась, подумав, что из-за такой шумихи никто со мной не захочет дружить.  

Первый урок был урок Судзуки-сенсея в большой аудитории. Аудитория была действительно очень большая, но его лекция звучала очень громко и бодро. И я подумала: так вот что это такое – лекции в больших аудиториях! И была под впечатлением. Студентов было много, поэтому я ни с кем не поговорила, а также никто не заметил и меня. Подумав, что наверное в институте все аудитории большие, я с облегчением вздохнула, что можно остаться незамеченной и вести тихую студенческую жизнь.

Однако радость была преждевременной. Третьим уроком был английский. В поисках своей аудитории я прошла мимо одной из классных комнат и, мельком глянув на нее, сначала подумала, что такая крошечная комната вряд ли искомая мной аудитория. Но это была она. Тогда я открыла ее дверь, чтобы войти, и навстречу мне раздались голоса нескольких студентов: «Добрый день!» От изумления мои ноги слегка подкосились. Я закрыла за собой дверь и вошла. Аудитория была очень узкой, к тому же со мной все поздоровались – казалось, все мое тело превратилось в одно стучащее сердце, так сильно оно билось.

Похоже, уже все знали, что я приду на урок, и начали мне объяснять: «Твое место вот здесь», «Урок проходит так-то». Учитель английского Коклан-сенсей, узнав, что у меня нет учебных материалов, принес все необходимое. А после окончания урока несколько человек подошли ко мне, спросили мое имя и предложили дружить.

Удивившись их отношению, я сразу же пошла к Судзуки-сенсею. Он не сказал ничего конкретного, но, похоже, он уже действительно поговорил со студентами и что-то им про меня рассказал. Благодаря этому большинство студентов стали обращаться со мной совершенно обычно, как и с другими. К сожалению, были и те, чьи родители, по видимому, посоветовали им на всякий случай меня избегать, а также те, кто тайком пытался меня сфотографировать. Я пришла в институт позже других, и студенты позаботились, чтобы я не чувствовала себя в изоляции. Они сделали для меня копии пропущенных мной лекций, и мне удалось, хотя не без трудностей, постепенно наверстать свои пропуски.

Сразу мне стали помогать Юки-тян и Эн-тян. Особенно без поддержки Эн-тян моя студенческая жизнь была бы более трудной. Она всегда помогала мне, объясняя то, что мне было непонятно.

Начав учебу, мне захотелось хотя бы немного облегчить серьезное финансовое бремя Каямы-сан, заботившейся обо мне. Поэтому я подумала о возможности обратиться в Японский Фонд поддержки студентов. Однако мать не захотела оглашать свои доходы, что было необходимо при подаче туда документов, поэтому пришлось от этой идеи отказаться. Я попробовала провести переговоры, могу ли я указать доходы Каямы-сан. Но это было нельзя при живой матери. Ничего не оставалось делать, и я решила, что постараюсь хорошо учиться, чтобы получить стипендию, которую за год выплачивали лишь нескольким студентам.

Сбывшаяся мечта

С детских лет мне очень хотелось участвовать в каких-нибудь внеклассных клубах по интересам. Мне казалось, что это очень весело, что можно действительно хорошо сдружиться с людьми, если вместе стараться в достижении какой-то общей цели.

Я просмотрела список клубов по интересам, которые были в институте, и выбрала наиболее заинтересовавший меня. Это был спортивный клуб, про который в Культурологическом институте говорили, что там заниматься сложнее всего. Я и раньше иногда приходила посмотреть на тренирующихся студентов. И неоднократно ребята постарше окликали меня и звали тренироваться вместе. Я очень надеялась, что смогу к ним присоединиться. Тренировки были непростыми, но очень веселыми, и мне нравилась эта атмосфера клубной жизни.

Мне хотелось заниматься в этом спортивном клубе, но также я стеснялась: а примут ли меня, узнав, кто я такая. И чем приветливее занимающиеся этого клуба звали меня, тем больше от волнения усиливалась боль в желудке. Я думала, что они так приветливы ко мне потому, что не знают, что я дочь Секо Асахары. Когда начнутся всевозможные судебные процессы – мне придется пропускать занятия, и поэтому сохранить в тайне, кто я такая, не удастся. Мне так хотелось там заниматься, но так не хотелось никому причинять беспокойство… Я думала, что меня, скорее всего, туда не примут…

Я пребывала в дилемме, но однажды в клуб зашел заместитель директора, и я решилась на разговор с ним. Думая, что он, наверное, знает, чья я дочь, я не касалась этой темы, а просто говорила, что иногда мне по семейным делам нужно посещать суды и т.п. Заместитель серьезно меня выслушал и сказал: «Я посоветуюсь с директором». После этого я продолжала иногда приходить на тренировки, однако при моем появлении атмосфера почему-то там менялась, и новички клуба меня избегали.

Однажды директор клуба вызвал меня к себе пообщаться. С ним также был и заместитель. Я разговаривала как обычно, не раскрывая всех подробностей о себе. Директор слушал, иногда говоря: «Да, да. Понимаю. Тяжело тебе, Рика». И вдруг он, тщательно подбирая слова, сказал: «Да, из-за того, что ты Рика, некоторые люди возражают, чтобы ты вступила в наш клуб». Услышав это, я поняла, что он знает мои обстоятельства.

Он продолжал: «Сейчас и я, и мой заместитель поговорили с тобой и поняли, что ты можешь стать хорошим членом нашего клуба. Мы поняли, как тебе нравятся занятия у нас, и хотим, чтобы воплотила свою мечту и пришла к нам заниматься. К сожалению, есть люди, которые возражают против твоего вступления. И это для меня как директора является большой проблемой. Попробуй то, что ты рассказала сейчас нам, рассказать старшим членам нашего клуба. Хотя они могут начать тебя спрашивать то, о чем ты не захочешь открыто говорить…»

Я была рада, что они, даже зная, кто я такая, все же хотят принять меня, поэтому ответила: «Если старшие что-то спросят меня – я непременно отвечу!»

Через несколько дней эта беседа состоялась. Я думала, мне начнут задавать разные каверзные вопросы, но таких не было. Я очень честно рассказала о себе и своем настрое. Большинство старших членов клуба меня поддержали, хотя несколько человек из-за сопротивления своих родителей, до последнего возражали против моего вступления. Они говорили, что пытались убедить родителей, но те не соглашались ни в какую. Но после того как директор сказал: «Но ведь мы уже взрослые люди. Поэтому сами должны принимать решения» – обсуждение еще больше развернулось в мою пользу. Даже те студенты, которые сомневались из-за протеста родителей, тоже сказали: «Мы поняли».

И когда директор спросил: «Ни у кого нет возражений против присоединения Рики к клубу?» – один старший товарищ, который всегда балагурил, сказал: «Напоследок хочу еще кое о чем спросить». Я немного напряглась. А он спросил: «Насколько сильно ты хочешь стать членом клуба?» И все громко рассмеялись. Потому что это был обычный вопрос, который всегда задают студентам, желающим вступить в клуб. Я рассказала, что мечтала об этом с детских лет. И тогда директор спросил еще раз: «Ни у кого нет возражений, чтобы Рика стала членом клуба?» Поскольку никто не возражал, он сказал: «Итак, мы принимаем Рику в наш клуб, и с пониманием отнесемся ко всем обстоятельствам ее жизни, включая суды».

Я думала, не сон ли это. А еще директор сказал, что ему известно, что некоторые новички меня избегают, но если кто-то из них будет против меня – он постарается принять меры для моей поддержки. Этими его словами я была особенно впечатлена. Другие старшие члены клуба тоже согласились с мнением директора, и на этом обсуждение закончилось.

Потом было также собрание с новичками. Ребята, которые по отношению ко мне вели себя неестественно, признались, что действительно поменяли свое отношение из-за родителей. После моего рассказа они подошли ко мне и извинились за свой предубежденный взгляд. Почти все девушки, включая меня, даже вместе поплакали. А их лидер сказал: «Теперь мы одна команда, так что будем стараться вместе!»

Итак, благополучно поступив в клуб, я продолжала учиться, подрабатывать, а также параллельно участвовать в судебных процессах с институтами Вако и Мусасино для возмещения ущерба, а также в процессах, связанных с делами отца.

«Возможно, это не симуляция болезни…»

8 июня 2004 года к защите отца присоединился также Мацусита-сенсей, и он стал его главным адвокатом. Мацусита-сенсей, как и Мацуи-сенсей съел не один пуд соли в своей адвокатской практике, они вместе выигрывали дела в Сендае, и он говорил, что чувствовал себя обязанным Мацуи-сенсею. С этого времени я тоже стала присутствовать на заседаниях, касающихся суда над отцом, и настало время встать лицом к лицу с его смертным приговором.

Мацуи-сенсей с апреля 2004 года несколько раз подавал прошение в Токийский дом предварительного заключения для встреч с отцом, но ему каждый раз отказывали. На 38-й раз ему дали разрешение, и отца вывезли к нему на встречу в инвалидной коляске. В тот день отец ничего не сказал.

После этого адвокаты несколько раз приходили к отцу в тюрьму, чтобы узнать его намерения. Однако отец не шел ни на какое общение, поэтому адвокаты стали думать, не лучше ли нам, его детям, передать отцу, что они действительно его адвокаты: «Когда вдруг кто-то приходит и говорит: «Я ваш адвокат» – неудивительно, что человек не верит».

Однажды Мацуи-сенсей сказал мне и второй сестре: «Хотите встретиться с отцом? Мы можем подать прошение на временную отмену запрета на посещение, и тогда, быть может, удастся получить разрешение на встречу». Я сразу же ответила: «Конечно же, я очень хочу встретиться! Прошу вас!» Я уже смирилась с тем, что вероятно до окончательного вынесения приговора так и не получится встретиться с отцом, поэтому такое предложение показалось мне настоящим чудом.

17 августа 2004 года моя вторая сестра, которой тогда было 23 года, первая из нашей семьи смогла встретиться с отцом. Адвокаты подали прошение в суд, объяснив, что во время встреч с подсудимым они не достигли единства мнений, и это затрудняет процесс защиты. Поэтому суд дал разрешение на встречу отца с родственниками. Однако это разрешение было дано на один раз без обещаний, что встречи могут продолжиться.

Перед встречей Мацуи-сенсей сказал: «В этот раз дали разрешение на встречу подсудимого с Уми-тян (*вторая сестра). Есть вероятность, что Асахара-сан не понимает, действительно ли является адвокатом тот человек, который приходит задавать ему вопросы. Поэтому я хочу, чтобы Уми-тян передала ему, кто теперь назначен его адвокатом. Однако, возможно, он не симулирует болезнь. Поэтому даже если он встретится с Уми-тян, то ничего не ответит. Нужно быть к этому готовым».

На самом деле, адвокат также подавал прошение и на мою встречу. Однако суд не дал разрешение по причине, что «это Ачари». Раньше мне уже отказывали во встречах с матерью, но на этот раз шок был сильнее. Я была неутешна: неужели мне в этой жизни уже не удастся встретиться с отцом? Даже здесь это имя «третья дочь Ачари» ставит такие преграды на моем пути!

Вторая сестра, как и я, верила в то, что отец лишь разыгрывает болезнь. Мы надеялись, что во время встречи после девяти лет разлуки отец как-то отреагирует на нас, и ждали с нетерпением.

Но отец никак не отреагировал, и за 30 минут, отведенные судом на встречу, не только ничего не сказал, но и не произнес не единого звука.

Потом сестра рассказывала, что когда отведенное время приближалось к концу, она взмолилась: «В этот раз мне дали специальное разрешение на встречу, чтобы сообщить об адвокатах и узнать, как у тебя дела. Но я не знаю, сможем ли мы встретиться снова. Быть может, уже не встретимся. Но если получится – пожалуйста, молю о встрече!»

Моя сестра очень устала от жизни, и я надеялась, что встреча с отцом вдохнет в нее бодрости. Однако ее реакция была полностью противоположной. Она была в отчаянии: «Ничего у меня не получилось… Я так надеялась, что отец подаст мне хоть какой-нибудь знак: подмигнет или улыбнется – что угодно. Я думала, он все-таки не болен. Как же я была глупа…»

Видя состояние сестры, я сильно расстроилась.

Встреча с отцом, спустя девять лет

14 сентября 2004 года суд дал разрешение на встречу с отцом не только второй сестре, но и мне. Я чувствовала глубокую благодарность суду и адвокатам. Суду – за то, что мне дали это разрешение, хотя и месяц спустя. А адвокатам за то, что они, хотя сначала получили отказ, все-таки снова подали за меня прошение.

9 лет и 4 месяца… Это действительно очень-очень долгий срок… И вот долгожданная встреча с отцом. Радость и напряжение от возможности этой встречи невозможно выразить в словах. Хотя рассказ сестры и огорчил меня, все же я самонадеянно думала, что мне-то отец непременно подаст какой-то знак. А может быть, делая вид, что говорит сам с собой, даже обратится ко мне по имени.

Накануне встречи я не могла уснуть, настолько была взволнована, думая о том, что скажу отцу. Прежде всего, я извинюсь: «Прости, что я не пошла к тебе, когда ты звал меня в последний день перед арестом». А потом расскажу ему, что произошло за все это время. О своей жизни, о братьях и сестрах. Наверное, отец беспокоится об этом…

И вот мы в бетонной тюремной комнате для встреч. На противоположной стороне толстой акриловой доски в инвалидной коляске сидел маленький старичок. Это был мой отец, которого я увидела спустя 3409 дней. Ему 49 лет. Этот возраст совсем не подходит для того, чтобы называть его «старичком». Он примерно одного возраста с адвокатами, однако выглядит по сравнению с ними лет на 10-20 старше.

Поскольку вид отца был совершенно другим, не произошло той встречи, о которой я мечтала больше девяти лет, то есть я не закричала радостно: «Сонши! (Папа!)» Но, тем не менее, чувство глубокой радости наполнило меня при виде его, и я не могла вымолвить ни единого слова. Глаза наполнились слезами, и я видела фигуру отца как в тумане.

Видя, что я не могу говорить, сестра пришла мне на помощь и без остановки стала рассказывать об институте и о разных других событиях. Несмотря на встречу после такой долгой разлуки – когда я заговорила, отец ничего не ответил. Я в первый раз в жизни так много чего рассказывала отцу. Раньше я не очень умело выражала себя в словах, и отец всегда мне помогал, создавая атмосферу, в которой мне становилось легче говорить. Но сейчас я все продолжала и продолжала рассказывать о разных повседневных вещах. Иногда казалось, что отец словно поддакивал каким-то моим словам, издавая звуки. Поэтому я поверила, что отец хотя бы что-то услышал из моего рассказа.

Встреча закончилась, но я продолжала в возбуждении говорить. Сестра глядела на меня искоса и была в удрученном состоянии.

«Что с тобой? Разве отец не в порядке?» – спросила я.

«Ох, я-то думала, что тебе он непременно что-нибудь ответит… В прошлый раз он вообще не произнес ни звука».

«А сегодня мы были вдвоем – может быть поэтому! Или может он в прошлый раз плохо себя чувствовал».

«Да, состояние у него очевидно плохое…»

И на последующих встречах отец ничего не говорил, но кивал головой, смеялся и, казалось, слушал мою речь. Но постепенно я забеспокоилась: «Все-таки, отец меня не узнает. Кажется, он смеется и издает звуки, похожие на поддакивание, без какого-то конкретного контекста. Видимо, Мацуи-сенсей был прав…» И с каждым посещением это беспокойство усиливалось. Хватит себя обманывать! Нужно точно убедиться, в чем тут дело.

Поддакивания со смыслом или просто звуки?

Во время четвертого посещения отца я решила удостовериться, отец просто издает звуки без всякого смысла или поддакивает моему рассказу. Для этого в самом конце встречи я перестала говорить и молчала в течение девяти минут. Но хотя я и молчала, поведение отца ничуть не изменилось. Он иногда вдруг смеялся или вдруг издавал звуки типа: «Угу», «Ага».

В последующие посещения я точно так же внимательно наблюдала за ним и когда говорила, и когда молчала. Так мы убедились, что звуки, произносимые отцом, не имели никакого смысла в контексте нашего общения. Когда это прояснилось, я перестала понимать ценность подобных встреч с отцом.

Я думала, что может быть, что-то изменится, если с нами придут младшая сестра и братья, любимые отцом. Однако и в этом случае ничего не изменилось. И у меня не осталось никакой надежды, одно отчаяние.

Меня так поддерживала мечта о том, что когда-то я встречусь и поговорю с отцом. Но я столкнулась с жестокой реальностью: отец серьезно болен. Мои мечты рухнули. Я верила, что и после своего ареста отец постоянно поддерживает со мной связь и наблюдает за мной. Я думала, что отец в состоянии многое провидеть. Но оказалось, он находится фактически в младенческом состоянии…

Заявление о болезни отца

Данные о наших посещениях и свои собственные наблюдения адвокаты отца собрали вместе и обратились к суду с заявлением, что нельзя закрывать глаза на то, что судебный процесс проходит в то время, как подсудимый болен. Это было примерно осенью 2004 года. 28 октября адвокаты подали прошение о проведении для отца психиатрической экспертизы, и чтобы на это время судебное разбирательство было приостановлено.

Если отец симулирует болезнь, чтобы избежать смертного приговора, то объявление о его состоянии, видимо, было бы желательным для него. Однако сейчас, когда стало понятно, что он действительно болен, я была в нерешительности сразу публично об этом объявлять.

Отец, которого я знала, был человеком с высоким чувством собственного достоинства. Будет ли правильным ломать его образ достойного духовного человека? Правильным ли будет разрушать его образ в глазах тех людей, которые до сих пор его любят и уважают? С большой печалью я размышляла об этом.

Несмотря на подобные колебания, мне не удалось найти веских причин возражать против публичного оглашения болезни отца. И 29 ноября адвокаты провели пресс-конференцию, где огласили ситуацию с физическим и психическим состоянием отца и заявили о том, что они просят провести судебно-медицинскую экспертизу и приостановить судебный процесс. Я тоже рассказала о наших наблюдениях во время встреч с отцом: «Папа был как кукла».

По окончании пресс-конференции адвокаты начали обсуждать, стоит ли нам тоже провести пресс-конференцию. Я почувствовала себя загнанной в тупик, из которого некуда бежать. От одной даже мысли о пресс-конференции меня охватывал страх и тело холодело. Но по иронии судьбы, подтолкнули меня на этот шаг суд и тюрьма.

10 декабря представитель суда под предлогом «процедур для апелляционной комиссии» втайне от адвокатов встретился с отцом. Я слышала, что в то время под инвалидную коляску отца подложили коврик, чтобы не испачкать пол экскрементами. И после этой встречи судебный чиновник на основании звуков, произносимых отцом, заявил, что тот ему «отвечал». К тому же, один из работников тюрьмы на запрос судебного чиновника о состоянии отца, сделал ложную запись о том, что отец громко закричал нам: «Эй, вернитесь!» Но отец не то, что не говорил этих слов, он вообще ни разу не сказал ничего внятного. Если бы он признал меня и крикнул такие слова – как бы я была рада!..

Когда наши встречи с отцом проводились без адвокатов, в комнате были только мы, тюремный пристав и неспособный произнести ни слова отец. И если мы теперь будем молчать, работник тюрьмы может сфальсифицировать факты, и реальность будет навечно погребена во мраке. Отец раньше часто говорил, что нехорошо скрывать действительность. Если это делать, то перестанешь понимать собственное сознание, что станет препятствием для духовной практики. Я подумала, что раз отец учил этому, то не стоит его состояние утаивать от общественности, и 20 декабря 2004 года решилась выступить на пресс-конференции.

Крах семьи

Когда я осознала, что отец действительно болен, мои надежды рухнули. Незаметно для меня отец стал подобен младенцу, который не может даже выразить своих намерений, он стал подобен кукле. Я жила надеждой встретиться с отцом, поговорить с ним, поэтому не знала, как мне принять подобный факт. Моя вторая сестра тоже была шокирована и потеряла всякую надежду на то, что отец когда-нибудь опять заговорит.

За несколько дней до пресс-конференции я встретилась с ней. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что ей совсем плохо: опухшее лицо, впалые глаза, блуждающий взгляд… Сразу после начала наших встреч с отцом, в середине августа она заболела, а сейчас ее депрессия достигла состояния, когда назрела необходимость врачебного вмешательства.

Прошло всего несколько дней с нашей последней встречи, а состояние ее было настолько удрученным, что когда я ее поприветствовала, она была не в состоянии ничего ответить. При виде этого я почувствовала, словно на мои плечи опустили большую тяжесть. Раньше сестра всегда поддерживала меня в моей студенческой жизни, заботилась о младших братьях и сестрах, благодаря чему я могла подрабатывать и зарабатывать на жизнь. Теперь же я сама должна взять на себя заботу о ней. И ближайшая проблема – пресс-конференция. Если в таком состоянии она не сможет говорить, то я буду выступать одна. Было страшно, но я как-нибудь справлюсь.

И вот в назначенный день я наложила макияж, чего обычно не делала, и, сдерживая подкатывающуюся от напряжения тошноту, пошла на пресс-конференцию. Моя сестра тоже смогла сделать небольшое заявление. Мы говорили, что отец неспособен вести беседу, и что мы просим, по крайней мере, провести для него медицинскую экспертизу. Когда я говорила о встрече с отцом, то не могла сдержать слез.

После пресс-конференции, видимо, нить напряженности была порвана, и сестра слегла в постель. Но и после этого мой образ жизни не изменился. Только еще добавилась забота о младших членах семьи и дела, связанные с судом отца, за которые ответственной она. Время сна у меня теперь сократилось до 2-3 часов, но при этом я не чувствовала особой усталости. Наоборот, ощущала некоторое необычное волнение: «Вот оно что… Наконец-то и я стала взрослой».

Думая о решении проблемы сестры, я начала искать психологического консультанта. Потому что оставлять ее в таком состоянии было нельзя. Несколько психологов отказались ее проконсультировать потому, что она дочь Асахары. Однако нам повезло встретиться с одним хорошим профессионалом. Я тоже решила пройти вместе с ней эту консультацию. Потому что и у меня были психологические проблемы, с которыми я никак не могла справиться сама.

Депрессия

Январь 2005 года. У меня, как и у сестры, началась депрессия. То, что я могла спокойно обходиться без сна, было предвестником депрессии. Мне стало трудно дышать. Двигаться было тяжело. Аппетит совсем пропал. Я не хотела верить, что мой отец стал таким. Слезы катились из глаз, и я не могла их сдержать.

Однажды мы беседовали с сестрой о популярной в то время книге «Литр слез». Когда я сказала: «Целый литр слез! Вот это да!» – сестра ответила: «Один литр накапливается на удивление легко». Когда она это сказала, я подумала, что действительно литр – это не так уж и много. Я плакала на протяжении нескольких часов, потом могла задремать, а проснувшись – продолжить плакать. Если к глазам подставить стакан – он сразу бы наполнился. Сколько же слез я пролила с момента ареста отца? И душевно, и физически я была полностью разбита.

Причиной моей депрессии стало то, что я увидела, в каком отец находится болезненном состоянии. Я уже раньше писала, что до встречи с отцом жила надеждой, что даже одна встреча с ним поможет мне обрести жизненные ориентиры. В каком-то смысле я считала отца всемогущим существом и верила в него как в Спасителя мира. Я думала, что, по крайней мере, меня он точно должен спасти из мира темноты. Он поможет наполнить смыслом мою жизнь. И даже если мои тяжелые обстоятельства не изменятся, все же благодаря объяснению отца я, несомненно, смогу обрести силу ста человек. Я от всего сердца доверяла отцу, уважала его и зависела от него как ни от кого другого.

И что же? Отец, на которого я возлагала столько надежд, стал полным калекой, инвалидом. Он уже не был «человеком». Я постоянно мечтала, как я встречусь с отцом, что скажу ему. Представляла, как он позовет меня по имени своим ласковым голосом. Но с каждой встречей я наблюдала, что симптомы его болезни ухудшались. Мое желание поговорить с ним не сбылось ни одного раза, ни на одной из более чем десяти встреч.

Наверное, мне уже не удастся закончить институт. Я превратилась в живого мертвеца в буквальном смысле этого слова. Мне больше не хочется жить. Это не жизнь – просто лежать и дышать. Гораздо лучше умереть. Может, тогда я снова смогу встретиться с отцом… Такие мысли были сродни сну. И я едва-едва поднимала тело, чтобы дойти до туалета.

Из-за такого состояния у меня не было никаких сил поддерживать, как раньше, отношения с младшей сестрой и братьями. И в это время моя младшая сестра ушла из дома.

Побег сестры и шумиха в Алефе

В конце сентября 2005 года, когда моей младшей сестре было 16 лет, она впервые сбежала из дома в Хатиодзи, где мы жили вместе. Она тоже встречалась с отцом и испытала шок, увидев его изменившийся вид. А мне и самой в то время было так плохо, что не могла ее поддержать.

Несколько дней она где-то бродяжничала, а потом пришла в детский приют, где прожила примерно три месяца. Затем из приюта пришло сообщение, чтобы ее как можно скорее забрали домой, поэтому 15 декабря она вернулась в Рюгасаки к матери. Когда сестра вернулась, мать проявила материнские качества, и чтобы та хоть как-то могла войти в социум, собрала документы для ее перевода в другую старшую школу. Это был единственный раз, когда после своего возвращения из тюрьмы мать занималась какими-то внешними делами. Но каждый раз, когда она, хлопоча о сестре, делала ей какое-то замечание – та сразу сопротивлялась и парировала: «Я опять убегу из дома!» А мать отвечала: «Я сама уже смертельно устала…»

В то время мать сказала слова, которые я не могу забыть: «Я понимаю, что то, что говорит тебе младшая сестра, очень односторонне. Но я вторю в унисон с ее ненавистью. И это страшно. Я не могу себя контролировать. Если не буду держать с ней дистанцию – то разрушу тебя …» Услышав это, я содрогнулась.

В январе 2006 года младшая сестра опять убежала из дома. Никто из нашей семьи не понимал причины ее бегства. Уже потом мы узнали, что незадолго до побега она обратилась в Алеф: «Я хочу собрать людей, которые будут слушать только меня». После этого из Алефа осведомились у матери, в чем дело. Похоже, сестра, узнав об этом, решила, что ее план собрать сторонников разоблачен, и поэтому сбежала. А за несколько дней до побега, 25 января она встречалась с сейгоши – вероятно, чтобы разузнать, есть ли для нее какие-то перспективы жить в Алефе.

15 февраля, как мне рассказывали, сестра пришла вместе с Мураокой-сан (которой в то время было лет 55) в семейный ресторан на встречу с руководителями Алефа, и там впервые выступила как его новый религиозный лидер. И сейгоши безоговорочно приняли ее, которой едва исполнилось шестнадцать лет, и собирались поставить ее во главе общины.

В какой-то период, точно не помню, когда, даже Дзею-сан сказал, что планирует провести какие-то мероприятия вместе с ней. Я была изумлена, узнав это, и от печали не могла сдержать слез. Мне было жалко и сестру, и тех людей, которые хотели на нее положиться.

После побега из дома в 2006 году младшая сестра начала публиковать разные ужасные истории о нашей семье в журналах и других печатных изданиях. Разумные взрослые люди не должны были бы слепо этому поверить, но сначала захотели бы убедиться, действительно ли правда все, что она пишет. Однако фактически никому до этого не было дела.

После шумихи с побегом сестры Дзею-сан создал общину «Круг света» и возглавил ее. Несколько сейгоши под влиянием младшей сестры ушли из Алефа, когда она призвала их к этому, сказав, что собирается создать новую религиозную организацию. Но несмотря на разговоры о новой организации, она оставила сейгоши и ушла к журналисту Эгава-сану. Потому она ушла и от Эгава-сана, и чем сейчас занимается, мне неизвестно.

Расставание с Каямой-сан

Было не так много вещей, которым бы меня научила моя мать. Вероятно, поэтому, в тех ситуациях, когда дочери обычно вспоминают мать («А она меня и этому научила!») – я вспоминаю Каяму-сан. Думаю, именно благодаря ее воспитанию я стала сама зарабатывать и обрела привычку жить скромной жизнью. Меня, незнакомую с жизнью в обществе, она иногда строго, а иногда ласково обучала общепринятым вещам. Она заботливо помогала мне обрести хорошие манеры, походку, внешний вид и умение контактировать с людьми. Даже если я падала духом, она беспристрастно и настойчиво продолжала меня учить.

Она поддерживала меня и во время инцидента в деревне Асахи, и когда я поступала в школу. И в том, что меня не отправили в детскую колонию – большую роль сыграла и помощь Мацуи-сенсея, но также и неоценимое влияние воспитывавшей меня Каямы-сан.

Каяма-сан говорила, что продолжит заботиться обо мне до окончания института. Однако примерно в 2006 году она рассталась со мною, чтобы жить своей жизнью. После этого наше общение продолжалось, но однажды к ней домой без предупреждения нагрянул полицейский рейд с обыском, поэтому она сказала: «Прости, но мне тоже нужно защищать свою жизнь» – и перестала выходить на связь.

Всем сердцем я благодарю Каяму-сан, которая столько сил положила на то, чтобы я научилась жить в обществе. Социальная обстановка вокруг меня была суровой, и я думаю, что в моем воспитании было больше сложностей, чем тех, с которыми обычно сталкиваются родители. Средства массовой информации, ничего не зная об этом и даже не пытаясь узнать, неоднократно критиковали Каяму-сан, называя ее в своих публикациях «свита», «верующая», «бывшая верующая» и т.п. Они ставили ее в очень непростое положение, и каждый раз, читая подобные публикации, Каяма-сан сетовала: «Как будто они хотят, чтобы меня вообще не было рядом… Что же будем делать?..»

Меня все еще продолжали критиковать как «третью дочь Ачари», и вместе со мной такие же страдания разделяли так называемые «бывшие верующие» вместе с Каямой-сан. Даже если человек когда-то был причастным к Аум Синрике, но потом вышел из организации и не имел к ней никакого отношения – о его прошлом не забывали. Если он работал на обычной работе – туда всегда могла нагрянуть полиция. И когда на работе узнавали о его прошлом – его могли уволить.

Психиатрическая экспертиза отца

Адвокаты, не имея способа подтвердить намерение отца как ответчика, не могли подать заявление об апелляции.

31 августа 2005 года, услышав о том, что закончился отведенный срок для подачи заявления, я обеспокоилась, что суд из-за этого отклонит апелляцию. Но Мацусита-сенсей сказал: «Не волнуйся. До проверки состояния Асахары-сана суд не может внезапно отклонить апелляцию. Нужно ее подать до окончательного заключения». Мацуи-сенсей тоже подтвердил: «Суд не обманет адвокатов. Тем более, оттуда пришел ответ в письменной форме о том, что будет назначена экспертиза». Услышав это, я успокоилась.

И вот, наконец, суд назначил врача Нисияму-сана в качестве эксперта по проверке психического состояния отца. С этого времени мы с моей второй сестрой начали активно собирать материалы для средств массовой информации, подробно описывая все детали наших встреч с отцом.

Средства массовой информации для беспристрастной подачи материала публиковали взгляды обеих сторон: «Адвокаты говорят так-то, но суд говорит так-то» и т.п. Для обычных публикаций это считается в порядке вещей. Но в данном случае общественное мнение большей частью поддерживало мнение суда о том, что отец здоров, и поэтому его состояние – просто симуляция болезни. То есть общество не сомневалось, что отец лишь притворяется больным, и нам напрямую пришлось столкнуться с этим общим убеждением.

Мы подали материалы более чем в десять органов печати, рассказав о реальном состоянии отца, но эта информация о реальной болезни отца практически не передалась общественному мнению.

Я слышала, что если собираешь и публикуешь материалы по запросу из средств массовой информации, то полагается какое-то вознаграждение. Но в одной телевизионной передаче я услышала: «Это люди из Аум, поэтому нельзя давать им денег», «Мацуи-сенсею можно и заплатить, но если заплатить этим Мацумото, то общество это раскритикует, так что мы не можем заплатить».

Услышав это, я поняла, что подача информации в условиях, когда человеческое обращение с нами подвергается критике – само собой разумеется, не может быть нейтральной. Средствам массовой информации совершенно безразлично, болен отец или нет. Если суд скажет, что он здоров, то с ним будут обращаться как со здоровым, в каком бы состоянии он ни был, к нему приклеят ярлык «притворщик» и он не сможет получать лечение.

20 февраля 2006 года появились результаты «экспертизы Нисиямы». По закону, после проведения медицинской экспертизы требуется проведение присяги на открытом судебном заседании, а также следственные мероприятия адвокатов и прокуроров. Однако все эти процедуры в экспертизе Нисиямы проведены не были. Без этих процедур, предусмотренных законом, экспертиза не может называться состоявшейся. Но суд признал ее «экспертизой».

«Экспертиза Нисиямы» делала вывод, что отец способен проходить судебный процесс и подавать апелляции – и это на основании того, что он может держать вещи в руках и есть. Но разве человек в таком состоянии действительно способен участвовать в суде? Согласно такой логике, грудной ребенок тоже способен проходить судебный процесс и подавать апелляции…

Отец никак не реагировал и не вздрагивал, даже если его окликали громким голосом и если рядом с ним сильно шумели. 22 марта 2006 года я пришла на встречу с отцом вместе с Мацусита-сенсеем. В тот день я приставила руки ко рту рупором и изо всех сил закричала: «Как громко надо кричать, чтобы ты услышал?!» Тюремный надзиратель и Мацусита-сенсей были удивлены. Сенсей сказал: «Ты очень громко кричала сейчас», но для отца меня словно вообще не существовало, у него не было вообще никакой реакции. И Мацусита-сенсей сказал тогда тюремному надзирателю: «Кажется, подсудимый совершенно ничего не слышит».

Когда психиатр Отохико-сенсей встречался с отцом, он без предупреждения изо всех сил хлопал в ладоши и издавал другие громкие звуки, от которых вздрагивали присутствовавшие там Мацуи-сенсей и тюремный надзиратель. И только у отца не было абсолютно никакой реакции.

Адвокаты подали отчет с мнением шести психиатров о психическом состоянии отца и около десяти заявлений с опровержениями «экспертизы Нисиямы». Шесть психиатров либо отрицали его способность проходить судебный процесс, либо ставили это под сомнение. Однако суд принял только результаты экспертизы Нисиямы и признал отца способным к прохождению суда.

И я, и адвокаты были бессильны что-то сделать. Письменные мнения психиатров тоже игнорировались. Все наши силы и возможности были исчерпаны.

Нечестный ход суда и дисциплинарное взыскание адвокатов

Поскольку экспертизу Нисиямы представили суду, то 21 и 22 марта 2006 года адвокаты заявили, что 28 марта они подадут в суд апелляционное прошение. Однако накануне, 27 марта, мне позвонил Мацуи-сенсей и сказал: «Апелляцию отца отклонили. Суд сказал, что срок истек… Я даже представить не мог, что суд сделает такой нечестный ход. Я не предусмотрел этого. Искренне прошу прощения…»

Далее он сказал, что они, как и собирались, 28 марта подадут апелляцию и выдвинут протест. По его голосу было очевидно, что он встревожен и расстроен. Он попрощался, и я, опустив голову, заплакала. Слова Мацуи-сенсея прозвучали словно где-то далеко, вне моего сознания. В моем уме была полная пустота.

Я включила телевизор – журналисты уже сообщали об отклонении апелляционного заявления. Эта реальность буквально обрушилась на меня. Я не могла и подумать, что все закончится именно так. Я винила себя в том, что ничего не могла сделать. И теперь уже не будет шанса ни прояснить реальную картину инцидентов, ни снова увидеть отца на суде…

Но на этом нечестные ходы суда не закончились. Чтобы всю ответственность за отклонение апелляции возложить на адвокатов, суд заявил, что адвокаты не подали это заявление в установленный срок, и это нарушение их обязанностей. Поэтому от Японской Федерации адвокатов потребовали принять по отношению к ним меры. Суд настаивал на этом, говоря, что интересы обвиняемого сильно пострадали. Поэтому Федерация адвокатов подала иск на дисциплинарное взыскание двух адвокатов. Такое требование от суда, как я слышала, было первым за последние 37 лет.

Мне было очень больно, что я доставила столько неприятностей адвокатам. Я не могла понять, почему суд говорил: «Не обманывайте адвокатов», но сам обманул, а адвокатов, веривших в него, подвергли дисциплинарному взысканию. Ведь все дело-то было в том, чтобы суд подождал один день…

В прессе тоже сплошь и рядом критиковали адвокатов. Они же, наоборот, утешали меня: «Не волнуйся, мы были к этому готовы». Желая рассказать Ассоциации адвокатов, насколько много адвокаты отца сделали для его пользы, я написала туда заявление. Но, в конечном счете, на них, все-таки, наложили дисциплинарное взыскание.

Вот такие вещи происходят в современное время. Это были мои честные впечатления о случившемся.

После отклонения прошения об апелляции, примерно с апреля 2007 года адвокаты уже не могли встречаться с отцом. А после 14 августа и мы, его дети, лишились возможности видеться с ним. Так идет день за днем, и столько лет уже никто с ним не встречается…

Мать меня использует

После устранения Дзею-сана от руководства общины, мать постоянно продолжала пользоваться в Алефе моим именем для реализации своих собственных указаний. Когда сейгоши Алефа поинтересовались о сроках практики Дзею-сана, мать ответила: «Я могу только уточнить», словно это было мое решение о том, как обращаться с Дзею-саном, которое я передала через мать. Разумеется, она не приходила ко мне ничего «уточнять». Некоторые сейгоши были недовольны распоряжением матери (при этом они думали, что это мое указание), и в конце 2004 года решили завершить практику Дзею-сана.

Когда мать узнала, что сейгоши не следуют ее мнению, она решила устранить от руководства и сейгоши, и начала проводить свою деятельность среди ши и самана. Иногда она с радостью рассказывала об успехе такой своей подпольной деятельности, в ответ на что я, бывало, выражала недовольство: «Лучше бы ты выступила открыто, а такую деятельность лучше прекратить!» Однако у меня не хватало смелости в полной мере ей противостоять. Я никому не рассказывала о своем протесте против матери, но все хранила внутри себя.

В то время Алеф разделился на три группы: группа поддержки Дзею-сана, группа поддержки матери и группа, не относящиеся ни к одной из них. Группу поддержки матери стали называть «Группа А». Услышав, что буква «А» указывает на «Ачари», я подумала: «Что это вообще такое?»

Был еще и такой случай.

20 марта 2007 года, когда мне было 23 года, в газете «Sankei Shimbun» вышла статья, где говорилось: «В этом году бывшие верующие Аум выплатили 15 миллионов йен на содержание жены и детей Асахары». Разумеется, никакой денежной помощи я от Алефа не получала.

Я сказала своей семье, что собираюсь подать иск в суд против этой статьи, и мать со мной согласилась. Однако через несколько дней она сказала: «Я против суда. Это же точно, что ты проиграешь. Поэтому нет смысла и начинать. Не делай этого».

Не понимая причины ее решения, я сказала: «Но ведь не ты собиралась подавать в суд. Почему же не должна этого делать я? На самом деле, мне бы хотелось, чтобы это сделал Алеф и просто заявил, что никаких денег община нам не выплачивает!» На это мать ответила: «Араки-кун (* в то время он был ответственным Алеф за связи с общественностью) говорит, что нет никаких шансов на победу и что лучше этого не делать».

Я не общалась с Араки-саном и не знала, правда это или нет. Однако мать снова и снова повторяла, что так считает Араки-сан, и никак не хотела менять своего мнения.

Окончание института

Я мечтала о студенческой жизни больше десяти лет и прилагала огромные усилия, чтобы поступить в институт. И эта жизнь отличалась от той, какую я представляла. У меня был опыт только детского сада, и мне казалось, что институт скорее не место для обучения, а место, где можно найти друзей и проводить с ними радостное и захватывающее время. Видимо, мне казалось, что там продолжится моя игра.

Студенческую жизнь я начала с месячным опозданием, поэтому поначалу мне пришлось наверстывать все пропуски. С наибольшим трудом давался второй иностранный язык – китайский. Я пропустила самые основы и не знала о существовании базовых моделей чтения слов, поэтому изучала вслепую, и никак не могла ничего понять. Я также пропустила начальные уроки по другим предметам, поэтому с трудом понимала их цели и суть, что является основой изучения.

Говоря о человеческих взаимоотношениях, у меня появилось несколько друзей. Я с радостью отзывалась, когда меня приглашали в гости и в путешествия. Однако мне не хватало смелости, чтобы вести себя открыто и откровенно с друзьями, и мое напряжение продолжалось.

В институте я очень старалась, чтобы со мной обращались как с обычным ребенком. Меня воспитывали в Аум, и мне казалось, что я отличаюсь от других детей и использованием слов, и поступками, и даже одеждой, и это вносило душевный дисбаланс.

Такой любимый мной клуб по интересам пришлось оставить из-за многочисленных проблем: суд отца, побег младшей сестры, собственное физическое состояние. Даже сейчас при воспоминаниях об уходе из клуба я чувствую большое сожаление, и сердце мое сжимается.

Когда я узнала о болезни отца, моя депрессия усугубилась, и я беспокоилась, смогу ли я вообще закончить институт.

Я уже не могла ходить в институте с поднятой головой. Я была подобна оголенному нерву. Если во время занятий вдруг заводили разговор о каком-нибудь инциденте с убийством или войне в Ираке – эти рассказы о людских страданиях вызывали во мне слезы, которые я не могла остановить.

Почему случаются такие ужасные инциденты? Почему вокруг так много происходит того, что причиняет людям страдания? Как теперь живут пострадавшие, члены семей погибших? А каково преступникам, членам их семей, их друзьям?..

Но чем больше я об этом думала, тем меньше находила ответов.

На третьем курсе института я, жившая в Хатиодзи, и мои братья и сестры, жившие в Рюгасаки, стали жить вместе с Кавадой-сан. Она помогала мне и когда я жила в Иваки, а после нашего расставания с Каямой-сан стала хозяйкой дома. Кавада-сан тоже не вступала в Алеф.

В мой день рождения на четвертом курсе института Кавада-сан подарила мне необходимые сборники учебных материалов для вступительного экзамена в аспирантуру. Она знала, что я выбрала Культурологический институт потому, что хотела получить квалификацию клинического психолога. Однако без аспирантуры получить такую квалификацию невозможно.

В процессе обучения у меня усиливалось желание на основе своего прошлого опыта проводить консультации с людьми, страдающими так же, как и я. Мне хотелось помогать им, досконально изучив психологию. Однако в состоянии психического истощения мне хватило сил лишь на то, чтобы как-то закончить институт.

На церемонию вручения дипломов пришли моя вторая сестра и старший брат, а также Мацуи-сенсей, несмотря на свою большую занятость. Я думаю, что именно благодаря Мацуи-сенсею я смогла поступить в институт. Когда я вспоминаю, как много он для меня сделал, у меня теплеет на сердце.

За эти четыре года обучения я получила много бесценного опыта. Я смогла наконец-то посещать такую желанную для меня «школу», посещать лекции и клуб по интересам, проводить время с детьми своего возраста. И хотя я не могла делать это в полной мере, все же я была удовлетворена.



Итак, в марте 2008 года мне удалось закончить Культурологический институт, отделение гуманитарных наук, кафедру клинической психологии.

Отправить комментарий

Имя

Электронная почта *

Сообщение *