Глава 5. Уход из общины в общество

На фотографии: 2002 год, с середины апреля по середину мая, перед поступлением в институт Ачари с сестрой ездили для изучения английского языка в Канаду; возле озера Онтарио.

Возвращение Дзею-сана

29 декабря 1999 года был выпущен из заключения в Хиросимской тюрьме и вернулся в общину Дзею-сан.

После выхода из тюрьмы он несколько раз приглашал меня в зал для практики в Йокогаме, где он жил. На меня особое впечатление произвел один случай. Когда собралось множество самана и я подошла к нему по его просьбе, он неожиданно взял мою руку в свою и поднял обе руки вверх, при этом говоря: «Я клянусь здесь, что двое сейтайши впредь не будут соперничать и ссориться. Мы дружно объединим свои силы!»

Я и не собиралась ссориться с Дзею-саном и хотела поддерживать дружеские отношения, поэтому мне было непонятно, зачем он разыгрывает это представление, и, недоумевая, я просто сидела рядом.

Как-то незаметно Совет старейшин перестал собираться, и не прошло и недели после возвращения Дзею-сана, как он взял на себя руководство общиной. Мне тогда было 16 лет, и я с облегчением вздохнула, что теперь свободна от ответственности, с которой не справлялась. Отныне можно было доверить Дзею-сану общину и самана, о которых я волновалась. А я буду искать свой жизненный путь. Было много того, чем мне хотелось заняться, например, пойти в школу. Я думала, что наконец-то обрела свободу.

День в деревне Асахи

А это случилось незадолго до выхода Дзею-сана.

Старшая сестра (тогда ей был 21 год), которая серьезном конфликтовала с руководством общины, забрав с собой старшего брата (7 лет) и Какимото-сан (30 с небольшим), которая о нем заботилась, и сказав, что вернется через две недели, поехала из Отавара в деревню Асахи, где был дом, откуда уже пришла пора выселяться, так как не удалось продлить его аренду.

Вторая сестра, которой родители поручили роль опекуна детей, забеспокоилась: «А что, ты с собой берешь и Х.[1] (*старшего брата)?» На это сестра ответила, что тот вернется через день. Но прошла неделя, другая, но брат не возвращался в Отавара и на звонки не отвечал. Один лишь раз мне удалось выйти на связь, однако после этого в трубке всегда сообщалось, что абонент вне зоны досягаемости.

С начала 2000 года Агенство общественной безопасности рассматривало возможность применения к Аум закона о надзоре, и по этому поводу между им и Аум проходили жесткие наступательно-оборонительные столкновения. Мне было тогда 16 лет.

21 января рано утром я, толком не знавшая обо всех этих столкновениях, вместе с Митани-сан пришла в дом в деревне Асахи, чтобы взять свои учебники и другие учебные принадлежности для обучения в старшей школе. Я постучала в дверь и попросила: «Откройте! Я пришла за вещами!». Внезапно за дверью раздался крик Какимото-сан: «Сонши! Помогите! Убивают!»

Убивают?.. Что это вообще значит? И вообще, все ли в порядке с моим братом?..

Услышав этот необычный крик, Митани-сан немедленно схватила палку, которая висела на стенде на случай стихийных бедствий – и осторожно, чтобы не сломать замок, открыла дверь. Крик все продолжался, и мы обеспокоенно переступили порог дома.

Первое, что мы заметили – очень странный запах. До настоящего времени я так и не узнала, почему в доме стоял этот запах. Дом выглядел очень запущенно, на столах зловеще выстроились бутылки с какими-то химическими препаратами, повсюду были развешаны странные бумажки….

Посреди раздававшихся воплей и криков мы отчаянно искали брата, пока не обнаружили его запертым в платяном шкафу.

Запертый там, он неподвижно сидел с закрытыми глазами. На мгновение я испугалась, жив ли он, и стала громко окликать его по имени. В тот момент я впервые подумала, что должна его защитить.

Когда я попыталась вывести брата из дома, старшая сестра стала меня отталкивать и печальным голосом кричать: «Это все из-за тебя! Лучше бы ты вообще исчезла!» Другие женщины окружили Митани-сан, которая вместо меня попыталась вывести брата наружу. И в это время во двор зашел полицейский из соседнего участка.

Я поняла, что вдвоем с Митани-сан мы не сможем защитить брата, поэтому, выбежав из дома, позвонила второй сестре. Она заволновалась и немедленно приехала к нам вместе с Кендзи-саном (*вымышленное имя), который жил с ними в Отавара.

Душевная рана старшего брата

Пока вторая сестра, прибыв на место, искала в доме старшего брата, я, борясь с болью в животе, возникшей от страха и напряжения, стояла во дворе с полицейским и объясняла ему ситуацию. Я думала, будет лучше, если я раньше Какимото-сан и других объясню ему, что случилось. Но через некоторое время выехал автомобиль и, попрощавшись с полицейским, я поспешила в него сесть. Там уже находились вторая сестра и старший брат. Похоже, брата прятали где-то на заднем дворе, но как только она его нашла – сразу поспешила покинуть этот дом.

По дороге мы с Митани-сан решили отправиться в отель с ванной. Определившись с тем, в какой отель поедем, я вздохнула с облегчением. Митани-сан спросила меня: «А что это у тебя на шее?» Когда я приехала в отель и глянула в зеркало, то увидела синяки, оставшиеся после того, как старшая сестра меня отталкивала.

Переведя дух, я заметила, что брат сильно похудел по сравнению с тем, каким был раньше. Когда я его начала расспрашивать, как он жил в Асахи, то поняла, что за ним не очень хорошо ухаживали, особо не заботясь о питании, смене одежды и купании.

Первое, что я сделала, приехав в отель – отправила брата в ванную. От него исходил неприятный запах, а волосы были спутаны, как птичье гнездо. Этот запах никак не уходил, пришлось три раза его намыливать и смывать. Вторая сестра не могла вытерпеть ужасный запах от его одежды, поэтому она запаковала ее в три пакета и выбросила. Затем сходила в магазин и купила еды. Мы сели есть вместе. Брат поначалу робко поглядывал на нас, словно не решаясь приступить к еде. И лишь когда мы сказали: «Х., все в порядке, можешь, есть, сколько хочешь!» – он успокоился и жадно набросился на еду.

Видимо, оттого, что брату пришлось взаперти сидеть в шкафу, он, казалось, сильно страдал от душевной раны. Глядя на его состояние, мы с сестрой решили, что лучше им не возвращаться в Отавара (то есть в общину), но остаться жить вместе, чтобы она могла, как следует позаботиться о нем. Когда мы спросили его, с кем бы он хотел встретиться, он сказал: «С Кавада-сан», поэтому мы позвонили ей и попросили прийти в отель. Кавада-сан раньше часто занималась и играла вместе с братом в разные детские игры.

Когда вторая сестра пошла с братом в бассейн, я отправилась на встречу с матерью в тюрьму и рассказала ей о случившемся. Мать была взволнована этим рассказом и обрадовалась тому, что сын все-таки вернулся ко второй сестре.

С другой стороны, Кендзи-сан утром посетил полицейский участок Хокота, в чьем ведении была деревня Асахи, и извинился за шум. В то время не произошло никаких проблем, и он сразу же покинул полицейский участок. Однако спустя несколько часов, примерно в 15 часов 20 минут был срочно арестован. Этот «срочный арест» заключался в том, что сначала подозреваемый был арестован, и лишь потом уже в суде запросили ордер на его арест. В обычных же случаях, касающихся подозрений в нарушении 33 статьи Конституции, этот ордер дается после весьма тщательной проверки.

Об аресте Кендзи-сана я услышала по телефону от Дзёю-сана. Я и представить не могла, что тот случай защиты брата могли представить как инцидент. Ведь мы защищали его в присутствии полицейского, а также Кендзи-сан после посещения полиции позвонил нам и сказал, что все в порядке.

Между тем, после ареста Кендзи-сана случай с защитой старшего брата тут же превратился в инцидент. На следующий день была арестована и Митани-сан, и я узнала, что также ордеры на арест выдали на нас. Подумав, что не стоит в наши аресты вовлекать брата, мы решили с ним расстаться. Перед расставанием я попросила Кавада-сан, чтобы она связалась с адвокатом матери и организовала защиту брата. Я думала, что в данной ситуации, которую сделали инцидентом, хотя никакого инцидента не было, только адвокат матери, у которой были родительские права, может его защитить. Брат очень грустил и чувствовал себя одиноким, поэтому до последнего не хотел с нами расставаться. 

Жизнь в бегах

Когда мы провожали брата, дул холодный зимний ветер. Мы подняли воротники пальто, но и это не помогало. Я не могла остановить чувство тревоги при мыслях о том, что мы со второй сестрой, не имевшие опыта социальной жизни, остались одни. Я не была в розыске, но о моем появлении где-то могли уведомить полицию. Я находилась словно под давлением, опасаясь, что меня раскроют.

Зайдя в универмаг, мы восхищенно разглядывали крем с перцем, намазав который на руки и на ноги, можно их согреть, и теплые носки. Так хочется теплые перчатки… Так хочется теплое одеяло… Как же мы будем жить дальше?

Мы были в полной неопределенности относительно того, что нам делать, включая и вопрос, должны ли мы явиться в полицейский участок или нет. Мы не понимали ситуации, в которую попали, и не с кем было посоветоваться. В попытках как-то разобраться в этом самим, мы еще больше запутывались. Ведь получается, что мы «вторглись» в наш собственный дом и «похитили» собственного брата.

22 января в газете «Йомиури» появился заголовок со словом «похищение». Также и в других органах печати начали сообщать об этом случае. Информация отличалась от действительности, и формировался образ довольно жуткого происшествия. Явиться в полицию посреди такой шумихи казался мне самоубийством. Когда шум уляжется и станет понятным реальное положение дел, Кендзи-сан и Митани-сан должны освободить без всякого предъявления обвинений. И мы ждали, когда это произойдет и они вернутся.

Через некоторое время после начала жизни в бегах, мне стало понятно, почему был создан этот «инцидент в деревне Асахи». Дело в том, что в конце января Агентство общественной безопасности должно было принять решение, применять ли к Аум закон о надзоре. 31 января экспертиза Агентства общественной безопасности, подчеркнув важность «инцидента с похищением старшего брата», постановило установить надзор за Аум не на два года, а на самый долгий срок – три года.

Позже, редактор ежемесячника «Создание» Хироюки Шинода писал: «В тот деликатный момент, когда между Аум и Агенством общественной безопасности разворачивались наступательно-оборонительные действия касательно применения закона о надзоре, детская горячность, приведшая к проблеме, сыграла свою роль». (газета «Асахи» от 18 января 2000 года)

23 января Кавада-сан была арестована за подделку документов. Узнав о том, что брата, которого мы хотели защитить, тоже привели в полицию, мы могли только плакать…

Находясь в парке в холодную погоду, когда зуб на зуб не попадал, а также во время еды, мы непрестанно разговаривали с сестрой: «Нужно было тогда пройти медицинское освидетельствование… Но сейчас уже до всех донеслась эта ужасная придуманная история… Зря мы тогда выбросили одежду Х… Надо было нам в тот день посоветоваться с полицейским, тогда бы удалось лучше защитить брата…» Эти мысли никак не выходили из наших голов, и мы продолжали снова и снова об этом говорить.

12 февраля Кендзи-сан и Митани-сан были освобождены.

Не понимая сложившейся ситуации, мы с сестрой навели справки в Уголовном кодексе по теме насильственного увода (похищения) и выяснили, что за похищение человека несовершеннолетним присуждается от трех месяцев до пяти лет (*в настоящее время до семи лет). Кроме того, совершившего это похищение несовершеннолетнего отправляют в исправительное учреждение, и там он должен находиться то того, как его признают исправившимся, самое большее до наступления 23 лет, а если у него обнаружат какие-то серьезные физические или душевные изъяны – то до 26 лет. То есть по сравнению с аналогичным преступлением взрослого – несовершеннолетнего держат в заключении дольше. Как я сетовала, что была несовершеннолетней! И тем более я «третья дочь Ачари» – поэтому меня уж точно быстро не выпустят, даже если я честный и порядочный человек…

У меня не было решимости лишиться свободы на целых десять лет, поэтому я даже подумывала о самоубийстве. Но вторая сестра говорила: «Ведь есть люди, которых уже арестовали раньше. Поэтому ничего не поделаешь, если арестуют и меня». И, слыша это, я старалась как-то принять сложившуюся ситуацию. И все-таки я ужасно боялась тюремного заключения, которое отняло бы у меня даже свободу умереть. 

Уход из общины

4 февраля Аум Синрике прекратила свое существование и родилась новая община – Алеф. Аум Синрике, которую создал отец, была для меня родным домом, но к новой общине Алеф я уже не могла питать таких же чувств.

Например, эмблемой Алефа был голубь. В Аум Синрике целью ставилось освобождение от Шести Миров Страстей (мира небес, асуров, людей, животных, голодных духов и ада), и не бывало такого, чтобы в качестве символа использовалось какое-то животное, чей уровень считался ниже уровня людей. Я написала Дзёю: «Если сделать символом животное, то получится, животное – это наша цель. А ведь это же не так». На это он возразил: «Голубь – символ мира. Думаю, людям будет легко принять этот символ».

Помимо этого, я замечала и другие несоответствия, и понимала, что родные пенаты для меня потеряны. Еще находясь внутри общины, я уже чувствовала себя на пределе, поэтому решила не вступать в Алеф. К тому же, в этот раз и мои братья уже не назывались духовными лидерами Алефа.

Итак, я решила уйти из общины.

19 февраля вместе с Киеи Рейдзи и Мацуи Такеши, которые взялись быть нашими адвокатами и сопровождающими, мы явились в отделение полиции Хокота префектуры Ибараки. К нашему появлению там не были готовы, и в спешке сразу же отвели на второй этаж в комнату допросов. Когда было принято решение о нашем переводе в отделение полиции в Мито, нам предъявили ордер на арест. В этом ордере было написано, что мы вторглись в чужие владения с целью похищения старшего брата. Когда на нас надели холодные, тяжелые наручники, мною овладели странные эмоции: «Вот и я иду путем, которым шли отец и другие его ученики… Наверное, и мне дадут лет десять… Как долго…»

Адвокат Киеи-сенсей тщательно разрабатывал курс нашей защиты, и адвокат Мацуи-сенсей приходил каждые два-три дня для собеседования и всячески нас поддерживал. 


Полицейское расследование

Никто из людей, арестованных раньше нас, не написал «признания» в соответствии с историей, требуемой полицией и судебными следователями.

Перед первым допросом мы приготовились занять оборонительную позицию, однако все оказалось не так, как мы думали. Расследование проводилось на основе тех статей, которые были опубликованы в газетах и журналах. Например, нас спрашивали: «Зачем вы размахивали палкой? Ведь это опасно!» Я со смехом отвечала: «Да вы что? Ничего подобного я не делала! Как можно опираться на то, что пишут в прессе! Никакой палкой я не размахивала!»

Когда полицейский прочитал мой письменный отчет, он узнал, что я ухожу из общины. Там же было написано, что я не собираюсь туда возвращаться. А если не сдам экзамены в старшие классы школы, то пойду работать, чтобы прокормить младших братьев и сестер. Конечно, тогда я не понимала всех тягот работы, однако во мне было сильное желание помочь своей семье, работая где-нибудь вне общины.

Мой допрос прошел очень легко, однако следователь и полиция подвергли мою сестру довольно суровому допросу.

28 февраля следователь Нуномура, как и передо мной, с громким стуком бросил на стол перед ней пачку копий газет и журналов и начал допрос.

«А почему вы, будучи членами семьи убийцы, не чувствуете своей вины? И почему с вами еще не рассчитались? Убийц полно в этом мире. Если члены такой семьи пойдут в школу – над ними будут издеваться, и они будут влачить жалкое существование! Почему вы еще целы? С вами тоже непременно должно что-то случиться! Не знаю, кто вас научил, но и ваш брат Х. ведет себя так же! Шестилетний ребенок! И что он говорит? «Я не верю тому, что говорит полицейский, я не доверяю следователю!»…»

А при допросе 3 марта сотрудник полиции Хонда ругал за глаза нашего брата, который вообще-то в этом инциденте считался пострадавшим: «Скоро и Х. сюда придет, ведь так? Потому что и в нем течет преступная кровь». А также он сильнее затягивал наручники на сестре, несколько раз пинал стул, на котором она сидела, и ударял по лежавшим на столе рукам.

Подобного рода допросы второй сестры продолжались до тех пор, пока адвокат Мацуи-сенсей в присутствии средств массовой информации не прояснил ситуацию с обстоятельствами нашего задержания. И после этого публикации в прессе значительно сократились – видимо, потому, что стало очевидно, что истинное положение вещей было совершенно иным.

В конечном итоге, первоначальная формулировка, что мы «проникли в помещение и похитили старшего брата» была признана безосновательной. Наш адвокат Мацуи-сенсей подчеркнул, что это были всего лишь семейные дела, и никакого состава для возбуждения уголовного дела тут нет.  

Детская комната полиции

Примерно через 20 дней после ареста нас перевели из отделения полиции, где проходили допросы, в детскую комнату полиции. В таких учреждениях находились дети, совершившие преступления, до вынесения приговора, и там с ними работали психологи и другие специалисты.

Эта детская комната вызвала у меня очень тяжелые чувства, с которыми не сравнить те, что я испытывала в полицейском участке. Нас поместили в отдельные комнаты с камерами для 24-го наблюдения. Мы находились на особом режиме.

Вдобавок к этому нас заставляли ежедневно писать дневник, читать новеллу «Беги, Мелос!»[2], делиться своими впечатлениями о ней и проходить множество психологических тестов. Постепенно мой гнев достиг своего апогея. Я была возмущена обращению с нами как с подопытными кроликами и решила никому не открываться, не позволять никому вторгаться в мою душу и сохранить внутреннюю свободу, даже если для этого придется пожертвовать всем, включая свое будущее.

Я отказалась вести дневник, и собиралась было отказаться от написания впечатлений и прохождения психологических тестов. Я не желала никого допускать внутрь своей души. Однако мне не хватило мужества, и я сказала, что сначала мне надо посоветоваться со своим адвокатом. Мне возразили, что здесь это является обязательной программой, поэтому необходимо ей следовать, и мне ничего не оставалось делать, как согласиться.

Адвокат Мацуи-сенсей пришел ко мне через три дня. В это время мое психическое состояние было самым подавленным с момента задержания и мне казалось, что время до его прихода тянулось бесконечно долго. Я сказала ему: «Мне уже все равно. Я ведь «третья дочь Ачари», поэтому, единственный мой путь – в детскую колонию. А раз так, я не хочу ни с кем и ни о чем откровенно разговаривать. Экзамены в школу я все равно уже не смогу сдать. Так что все равно, как я себя тут буду вести – пусть отправляют куда угодно…»

Мацуи-сенсей внимательно меня выслушал и затем ответил: «Сдаваться еще рано. Надо пытаться снова и снова. Нужно постараться сделать все возможное, что только в твоих силах. Держись, не отчаивайся и делай то, что можешь!» Этими своими словами он очень меня успокоил и подбодрил. И я смогла послушно принять его совет, что сдаваться действительно рано. Если бы не он, я бы, наверное, непременно поругалась с сотрудниками детской комнаты и вела бы себя агрессивно. Хотя максимум, что я могла бы сделать – перевернуть стол или что-то в этом роде. Однако даже в этом случае меня, несомненно, отправили бы в колонию.

Еще об одном я сильно волновалась – об экзамене в старшие классы. Я ведь поехала в деревню Асахи прямо перед самым экзаменом, чтобы взять учебники и другие учебные принадлежности. А вместо экзамена пришлось попасть под следствие… Мое сильно желание учиться вместе со своими ровесниками, такое естественное – никак не исполнялось, сколько бы я ни старалась. От этого мое сердце буквально разрывалось.

В то время Мацуи-сенсей нашел несколько школ, куда я могла бы успеть поступить даже после выхода из детской комнаты полиции. Он принес мне множество брошюр из этих школ, благодаря чему желание пойти в школу снова воскресло во мне. Хотя это и было очень отдаленной мечтой. Ведь сначала нужно, чтобы закончилось следствие. И я беспокоилась, вынесет ли суд правильное решение вопреки всевозможной искаженной информации в СМИ.

 Из детской комнаты полиции подали обращение в гражданский суд, что меня следует перевести в подростковую колонию. 25 марта после очередной встречи со мной Мацуи-сенсей через какое-то время снова возвратился. Оказалось, что после первой встречи он связался со следователем, и тот сказал по поводу этого инцидента: «Вы спросите ее, может она в чем-то хочет раскаяться?..» И тогда он подумал, что если я это сделаю, то меня, скорее всего, не отправят в колонию, и вернулся, чтобы сообщить мне это. Он сказал: «Следователь сказал так-то. Подумай, пожалуйста, о чем и в какой форме ты могла бы выразить сожаление по поводу произошедшего инцидента».

Сначала меня это смутило. Но мне передалось сильное желание Мацуи-сенсея вернуть нас домой, и это растопило мое упрямство. Похоже, следователь тоже, в отличие от сотрудников детской комнаты, желал выпустить меня на свободу.

Поразмышляв, мы с сестрой во время суда по гражданским делам, выразили сожаление о том, что после «инцидента» (хотя инцидента как такового и не было) мы были в бегах. А также о том, что в тот день мы пришли к дому в Асахи очень рано, на рассвете, и с разумной точки зрения следовало бы придти в более подходящее время.

Однако Мацуи-сенсей посчитал, что этого будет недостаточно, чтобы «третью дочь Ачари» выпустили на свободу и не отправили в колонию. Поэтому он заявил: «Если суд продолжает беспокоиться о том, как она будет вести себя в обществе, я готов с полной ответственностью стать ее поручителем». Благодаря этому и я, и моя вторая сестра смогли выйти обратно в общество. При этом мы должны были находиться под наблюдением и периодически отчитываться о своей жизни и деятельности.

По дороге домой я смотрела на мелькающие в окне машины пейзажи и некоторое время не могла поверить, что уже на свободе.

Первое, что я сделала, вернувшись в Хатиодзи – собрала в сумку «арестантский набор», положив туда одежду для переодевания, туалетные принадлежности и другие предметы, необходимые в случае ареста. В этот раз чудесным образом все обошлось, но со мной, третьей дочерью Секо Асахары, может случиться что угодно. И чтобы не быть застигнутой врасплох, нужно заранее подготовиться.

И вот уже более десяти лет я не распаковывала эту сумку…

Встреча с адвокатом Мацуи-сенсеем

С самой первой встречи Мацуи-сенсей относился ко мне не как к человеку из Аум или третьей дочери Секо Асахара, а просто как к Рике Мацумото, шестнадцатилетней девочке, попавшей в трудное положение. До сих пор я и в Аум, и в обществе была лишь третьей дочерью отца, его принадлежностью. Но Мацуи-сенсей, наоборот, говорил об отце: «папа Рики». Он был первым, кто принял меня не как принадлежность отца, а как самостоятельную личность.

Когда я писала эту книгу и разбирала свои прошлые записи, то обнаружила стихотворение «Посреди бурных волн», которое написала, выйдя из детской комнаты полиции, и подарила его Мацуи-сенсею. Я смогла написать такие стихи потому, что встретилась с Мацуи-сенсеем. Когда я перестала всем доверять, появился Мацуи-сенсей, взрослый человек, которому я смогла опять поверить. Мацуи-сенсей и сейчас помогает мне жить посреди «бурных волн» моей жизни. Я понемногу стала понимать, что бурные волны мы успокоить не в состоянии, однако можем поменять курс, и тогда нам откроются новые пути.



Посреди бурных волн (21 апреля 2000 года)
Никогда не сдавайся, даже в шторм.
Никогда не сдавайся, даже если тебя поглощают бурные волны.
Если сдашься – это конец.
Я хочу не сдаваться до самых последних возможностей.
Я хочу вести жизнь без сожалений.
Я хочу жить так, чтобы суметь полюбить себя.
Кажется, в этих бурных волнах можно утонуть.
Кажется, этот шторм не оставляет никаких шансов выжить.
Но даже здесь я могу что-то понять.
Если не отступлю – обязательно наступит завтра.
Мне хочется не сдаваться до самого конца.
Мне хочется жить без сожалений.
Мне хочется жить так, чтобы любить себя.
Посреди бури
Что я могу обрести?
Я снова и снова отступала,
Снова и снова думала, что это уже конец.
Но посреди страданий наступало облегчение,
И в эти моменты я молилась:
Пусть я не сдамся до самого конца!
Пусть я смогу прожить без сожалений!
Пусть я смогу полюбить себя в своей жизни!
И вот сейчас я здесь.
И я не сдалась.
И лишь это – правда.



Это было время, когда наш с Мацуи-сенсеем долгий период борьбы только начинался… 


О старшей сестре

Уже после защиты брата я надеялась, что смогу опять встретиться со своей старшей сестрой и посмеяться над всем случившимся. Но с другой стороны, меня охватывали сложные чувства. Я не могла понять, почему в тот день она вызвала полицию, которую сама же ненавидела.

Я снова перечитала воспоминания женщины-самана, которая была на стороне сестры. Она писала, что та обратилась в полицию, просто не желая расставаться с братом.

«После того, как брата увели, полиция начала активно действовать. Они оцепили дом, начали его осмотр, все вокруг обыскивали. В это время мы не могли ни минуты отдохнуть физически и душевно. Они настойчиво требовали, чтобы женщины, находящиеся в состоянии психологического смятения и чуть ли не в обмороке, давали показания. А когда мы отказались – начали еще более активно проводить расследование, оказывая на нас давление и желая превратить этот случай в инцидент. Но мы вызывали полицию вовсе не желая делать из этого инцидента» (из ежемесячного журнала «Создание», 8 номер за 2000 год).

Далее они решили, что полиция может как-то использовать этот случай и если дело пойдет еще хуже – то их могут даже арестовать, поэтому пустились в бега. Но и это было тщетно, и 22 апреля старшая сестра была арестована, потому что у нее с собой был нож для фруктов, и это было нарушением закона, регулирующего ношение холодного оружия.

Спустя несколько лет, мне довелось поговорить с Какимото-сан, которая была тогда вместе с сестрой. Она уже многого не помнила: «Я уже особо не помню, но кажется, причинила вам много беспокойств. Извините. А как там поживает малыш Х.? Здоров ли он? О нем я тоже не особо-то что и помню…» То есть даже воспоминания о Х., о котором она так заботилась с раннего детства, стерлись из ее памяти из-за больших стрессов. Я спросила ее обо всем, о чем хотела спросить, в том числе и почему они кричали «Убивают!» Однако она не помнила об этом случае.

Я и моя старшая сестра должны были бы быть людьми, понимающими друг друга. И она, и я пережили много страданий. Однако нам так и не удалось восстановить отношения и искренне обо всем поговорить.

Я много размышляла после инцидента в деревне Асахи. В общине была четкая система уровней в зависимости от продвижения в практике. Хотя все мы были детьми одного отца, но из-за этой системы уровней к нам обращались по-разному. Что думали об этом мои сестры? Я понимала, что они, конечно, старались принять, что среди старших трех детей мой уровень в этой системе был выше их, однако это давалось им нелегко. Меня бы тоже печалило непризнание со стороны глубоко любимого отца. Из-за этого я продолжала испытывать чувство вины по отношению к сестрам и братьям. Даже сейчас, когда я вспоминаю крик сестры: «Это все из-за тебя! Лучше бы ты вообще исчезла!» – мое сердце сжимается.

Я уже упоминала об этом раньше – старшая сестра определенно была загнана в угол. После того как Ниномия-сан выступил по телевидению с заявлением, что она возражает против извинений и компенсаций пострадавшим, что не соответствовало действительности, сестра ушла в себя, перестала появляться на Совете старейшин и практически не разговаривала даже с нами. К тому же в деревне Асахи, где до октября 1999 года была вполне мирная обстановка, начались выступления местных жителей, которые выходили из своих домов на митинги, многократно сканируя лозунги, написанные на их плакатах: «Аум, умри!», «Убирайтесь!»

Согласно выпуску «Weekly Playboy» от 29 февраля 2000 года, сестра сказала: «Мне больше негде жить, как в деревне Асахи. Ведь у меня нет денег. Раньше мне выдавали в общине определенный прожиточный минимум. Не выдали бы мне и сейчас деньги, на которые я имею право? Мне бы хватило этого на скромную жизнь».

Мы выросли в Аум, наши отец и мать были арестованы, дедушка и бабушка умерли, и у нас не было других мест для проживания, кроме Аум. А когда у нас начались расхождения во взглядах с руководством общины – мы стали также беспокоиться о том, на что будем жить.

Перед инцидентом старшая сестра читала книгу Тэндо Араты «Вечный потомок»[3], которую ей кто-то порекомендовал. Возможно, старшая сестра хотела, чтобы кто-то сказал ей: «Хорошо, что ты живешь. Я хочу, чтобы ты жила»[4]. И я хотела, чтобы кто-то сказал мне: «Хорошо, что ты живешь. Я хочу, чтобы ты жила». С детских лет я думала о смерти и могла об этом говорить. Но насколько велики были страдания сестры, которая даже не могла сказать о том, что хочет умереть…

Мир «шиворот-навыворот»

Я многому научилась благодаря этому инциденту.

Во-первых, я узнала, что в этом мире существует «политика» и «политические спекуляции», за счет которых можно фабриковать в случае необходимости «инциденты». В «инциденте», к которому мы оказались причастны, мы были на стороне «виноватых», однако если бы кто-то захотел сделать виноватой старшую сестру – то и это с легкостью было бы возможно. Потому что можно было бы сказать, что она похитила старшего брата у второй сестры, которой мать дала полномочия на его воспитание, и увезла его в деревню Асахи. В дополнение к этому она совершила ряд действий по отношению ко мне. Так что можно было бы создать совершенно противоположную историю.

Во-вторых, я поняла, что в общине было обычным делом скрывать какие-то неудобные обстоятельства. Я и сама не говорила того, что мне казалось неудобным для себя, и в таких ситуациях имела привычку обманывать, однако после ареста осознала, что это никуда не годится. Сколько бы я ни скрывала от своих адвокатов какие-то неудобные или постыдные вещи – прокуроры владели всей информацией.

Например, у меня была привычка в своей повседневной речи использовать преувеличенные и резкие слова, даже не задумываясь об их точном смысле. В то время я даже не делала особой разницы между словами «похитить», «забрать», «защитить», «увести», но использовала их в одном смысле: «увести с собой».

Когда я объясняла в полиции ситуацию, то хотела говорить спокойно и беспристрастно, однако иногда получалось слишком преувеличенно: «Я распахнула дверь, сломав замок, и поспешила на помощь». Но на самом деле я даже не знала тогда, был ли сломан замок или нет, я вошла в дом, дрожа от страха, очень нервничая и волнуясь. Но мне было стыдно в этом признаться, поэтому я и скрыла. Мацуи-сенсей потом спросил меня, не говорила ли я чего-то ошибочного, однако я не смогла ему честно признаться. В конечном итоге, прокурор пришел с записью допроса, где я давала это объяснение. Оказывается, прокуроры всегда делали записи допросов.

Я поняла, что обманывать человека, который защищает меня, – все равно, что ставить телегу впереди лошади.

В-третьих, я поняла, что нужно разделять явления, рассматривать каждое по отдельности.

Предположим, у вас есть большая и сложная проблема. Однако зачастую эта проблема – запутанный клубок из нескольких элементов. И нужно отделить эти элементы один от другого и каждый из них прояснить. И нередко получается, что после этого данная проблема не кажется такой уж неразрешимой и сложной.

Сначала я не понимала, почему полиция и адвокаты спрашивают меня столько деталей об инциденте. Например, принесли ли мы ту палку специально из Хатиодзи, размахивали ли мы ей, сломали ли мы замок и т.п. Мне было не вполне понятно, как положительный или отрицательный ответ на эти вопросы повлияет на дальнейший ход следствия. Я, бывало, даже гневалась, когда меня такое спрашивали, или же сразу терялась. Но вскоре я поняла, что отличия, такие маленькие для меня, были огромными отличиями для адвокатов, прокуроров, полицейских, следователей и судьи. Например, если бы мы принесли с собой палку из Хатиодзи, то это бы означало, что мы заранее планировали что-то сделать в доме Асахи. А если бы мы размахивали палкой, это бы могло означать даже то, что мы намеревались нанести кому-то повреждения. То есть из-за одного такого отличия картина инцидента выглядела совсем иначе.

Но не только это. Также я поняла, что если смотреть на явление, расчленяя его на отдельные эпизоды, то, получается, более точно понять всю проблему в целом. 

Научившись этим трем вещам, я до некоторой степени поняла, почему так трудно было жить в общине. Мне уже было невыносимо продолжать оставаться в общине в таком неведении. Желание учиться и получить опыт жизни в социуме становилось все сильнее.

До этого «инцидента» я выглядела как старшеклассница, однако не имела даже знаний среднего школьника. И в таком состоянии я собиралась взять на себя ответственность сейтайши, с которой не могла справиться, и совершенно не замечала того, что я ничего не понимаю, но даже считала себя умной в своем узком мирке.

Всего каких-то два с половиной месяца прошло с того «инцидента», но в этот короткий период я сумела хотя бы немного прояснить для себя то, чего совсем не понимала до сих пор. Раньше я отступала и отчаивалась, даже не начав бороться. Я не вставала лицом к лицу с жизнью, полагая: «Ну, у меня ничего не получится, ведь я же «третья дочь Ачари…». Но тут я осознала, что проблема не только в том, что я «третья дочь Ачари». Несмотря на всю шумиху, вокруг инцидента с так называемым «похищением», меня не отправили в колонию и выпустили на свободу, благодаря чему я впервые поняла важность борьбы и того, что нельзя сдаваться.



И еще очень важным было мое понимание, что даже в этом обществе можно встретить многих прекрасных людей, таких как Мацуи-сенсей. И если я смогу в этом обществе получить хорошее образование, то и я когда-нибудь стану такой же замечательной личностью, как Мацуи-сенсей, и тоже смогу помогать людям. Эта мысль стала для меня большой надеждой.

Мечта о школе

Благодаря помощи таких людей как Мацуи-сенсей и Киеи-сенсей, я чудесным образом смогла встретить свой семнадцатый день рождения на свободе. Я вернулась в дом в Хатиодзи, где меня ждала Каяма-сан. Я хотела поступить в старшие классы школы-интерната или обычной школы, однако набор и вступительные экзамены туда уже закончились. Поэтому моя мечта не сбылась.

Тем не менее, я не оставляла этой мечты и продолжала искать школу, куда еще можно было бы подать заявление. Мы нашли несколько школ дистанционного обучения. Туда можно было подать заявление через интернет, но на всякий случай Мацуи-сенсей и Каяма-сан посетили некоторые из них и поговорили с директорами о том, что я, дочь Секо Асахары, хочу поступать к ним учиться. Однако ни одна из этих школ, узнав все обстоятельства, не согласилась меня принять.

Будучи на распутье, мы все же послали заявления в несколько школ дистанционного обучения, но сразу же приходил отказ. Например, из школы NHK пришло уведомление о «несоответствии требованиям при приеме» после одного только рассмотрения моих документов. И это была школа, которую закончило 62 тысячи выпускников, и на сайте которой сообщалось: «Если у вас есть желание учиться и возможность доступа к лекциям на нашем сайте – то из любой точки страны вы можете послать заявление и поступить к нам на обучение».

От одного офицера полиции общественной безопасности мы слышали, что в тот день, когда проводилась церемония поступления в школе NHK, местных полицейских попросили на ней присутствовать и не впускать меня, если бы я пришла.

После очередного отказа о приеме в школу, мое отчаяние усиливалось. Оно медленно, но верно загоняло меня в угол. Возможно, меня уже никуда не примут! Наверное, я так за всю свою жизнь и не смогу пойти в школу! Неужели моя мечта о школе настолько несбыточная?.. Может и вовсе не нужно об этом даже мечтать?.. 

Извещение о поступлении

И вот в один из дней, когда я уже потеряла курс, что же делать в будущем, из одной дистанционной школы, куда мы подали самое последнее заявление, пришло извещение о поступлении. Я, Каяма-сан и Кавада-сан были так счастливы, что чуть не прыгали от радости.

Так как мы подали заявление очень поздно, я, к сожалению, не смогла присутствовать на вступительной церемонии и профориентации. Однако мне удалось посетить первый очный класс.

Я шла туда и всю дорогу во мне боролись надежды и тревога. А вдруг мне откажут в самый последний момент? Смогу ли я с кем-нибудь подружиться? Нормально ли я выгляжу? Не кажусь ли странной? Пойму ли я все на этом классе?

Первый очный класс был уроком английского. На этом уроке мы смотрели на английском фильм «Целитель Адамс» и концентрировались на том, чтобы понять содержание. Было много непонятных слов, но также многие я смогла разобрать, чему была очень рада. Я была так рада, что для повторения и для передачи своей радости второй сестре, Каяме-сан и Каваде-сан – взяла это видео в прокате и дома еще раз посмотрела вместе с ними.

На следующем очном классе я познакомилась с девочкой Судзу, которая не была на предыдущем английском классе. Она была на год младше меня. А затем еще подружилась примерно с десятью ребятами. Больше всего я сдружилась с девочкой Дзюн, которая была на год меня старше. Возвращаясь с классов, мы шли все вместе, заходили куда-нибудь поесть и весело общались. Мы делились друг с другом знаниями по тестам, а также просто разговаривали о моде, о новостях и другом. Я всем своим существом ловила вкус каждого момента, проведенного в школе. А однажды перед экзаменом даже ходила в гости к Судзу, и мы готовились вместе.

Подобных очных классов за год набралось примерно тридцать. И я с энтузиазмом на них присутствовала. Это было очень новое чувство для меня – учиться в классе вместе с другими учениками. До сих пор я видела такие классы с партами и доской только в фильмах, и вот теперь могла увидеть воочию. Я с большим интересом наблюдала за учителями и другими учениками. Раз в две недели нужно было писать доклад, что для меня представляло большую трудность из-за недостатка базового образования. Но я старалась всегда сдавать в отведенные сроки. Всего лишь один раз я не успела, и заместитель директора, улыбаясь, сделал мне шутливое замечание.

Примерно через две недели после моего поступления, в журнале «Nikkan Gendai» вышла статья, где говорилось, что я поступила в одну из токийских школ дистанционного обучения. Я заволновалась, не придут ли из-за этого журналисты в школу, не начнут ли фотографировать прямо на уроке, и не узнают ли мои друзья обо всех обстоятельствах моей жизни. Однако за исключением того случая вплоть до моего окончания школы, СМИ не поднимали совершенно никакой шумихи. И к счастью, никто из одноклассников так и не узнал о моей ситуации.

На самом деле, когда я писала заявление о поступлении, то в соответствующей графе указала имена отца и матери. И уже после моего поступления один учитель рассказал мне, что, несмотря на то, что они узнали, чьей дочерью я являюсь, меня все равно приняли. Были и учителя, которые возражали, однако другие учителя считали, что я должна получить образование, поэтому согласились и при этом взяли на себя ответственность за заботу обо мне. Так что в конечном итоге меня приняли. Эта школа признала, что я, семнадцатилетний подросток, хочу получить образование, и предоставила мне эту возможность. Услышав эту историю, я была восхищена: «Как же замечательно, что в этой школе должным образом поддерживают идею об образовании!» и наполнилась чувством глубокой признательности к учителям. Я бесконечно благодарна учителям, принявшим меня, которая фактически не имела никаких знаний ни о школе, ни об обществе, и заботливо мной руководили. 

Увольнение с работы

Каяма-сан, которая, как и я, не вступила в Алеф, продолжала, как и раньше, после ареста родителей, заботиться обо мне. Она работала и поддерживала меня материально. Она однажды сказала: «Конечно, со мной ты не будешь жить в роскоши, но, тем не менее, я материально буду помогать тебе и для своей жизни ты получишь столько, сколько могла бы, вероятно, получить от своих родителей. Я буду заботиться о тебе до окончания института». И еще: «Можно, конечно, и не ходить в институт и пойти сразу работать. Но я думаю, что лучше тебе выходить в самостоятельную жизнь не так сразу, но постепенно. Возможно, из-за внешнего давления твоя последующая жизнь будет нелегка…»

Каяма-сан учила меня многим необходимым для жизни вещам. Я стала для нее словно приемным ребенком.

Ведя жизнь, окруженную такой заботой, я все больше начинала ощущать вину за свое «дармоедство». Я не хотела напрасно тратить ни одной йены. Например, покосившись на туалетную бумагу в 199 йен, я заставляла себя идти в далекую аптеку, где эта бумага стоила 188 йен. А если я вдруг забывала взять пакет, стоимостью в две йены, то у меня начиналась такая паника, словно наступил конец света.

Из-за такой навязчивой идеи я порой причиняла беспокойства окружающим. Например, если я шла за покупками с кем-то и забывала пакет – нам вместе приходилось возвращаться.

Средства массовой информации даже после моего ухода из общины, продолжали сообщать, что семья Мацумото получает оттуда хорошую финансовую помощь. Однако ничего подобного не было.

В январе 2001 года, когда я заканчивала свой первый год обучения, я устроилась подрабатывать. Мне захотелось поехать учить английский язык за границу, о чем я сразу посоветовалась с Каямой-сан. Она сказала, что обучение за границей с точки зрения необходимого минимума образования – это роскошь, но она поддержит меня, если я сама смогу подработать на свое обучение и экономить на своих ежедневных расходах.

Сначала я обеспокоилась, получится ли у меня подработать, однако подумала, что Каяма-сан права. К тому же, меня мотивировало желание избавиться от беспокойства о моей неприспособленности к самостоятельной жизни. Я зависела от других, и это меня тревожило.

А обучение за границей привлекало меня возможностью пообщаться со многими людьми, узнать их образ мыслей, узнать мир. Для этого очень важно знать английский язык – язык международного общения. Поэтому до поступления в институт я решила на короткий срок поехать за границу, чтобы научиться свободно говорить на английском.

Приняв решение о подработке, я сразу же просмотрела газеты с объявлениями о работе и выбрала те предложения, где брали старших школьников. При всем при этом, я была в панике: как писать резюме и как звонить работодателям? Каяма-сан, знавшая об этих моих сложностях, помогла написать сценарий телефонного звонка и объяснила, как и зачем писать резюме.

Сначала я устроилась на работу в универсам и магазин школьных принадлежностей. Работа в магазине школьных принадлежностей была особенно сложной. Изначально я была очень неумела в общении по телефону и раньше нередко просто выключала свой мобильный, чтобы мне не звонили. Но я очень хотела преодолеть эту свою слабость, поэтому, волнуясь и напрягаясь, все, же звонила и разговаривала.

Испытательный срок в этом магазине был один месяц, и по окончании этого срока мне должны были начать выплачивать зарплату сто йен в час. Я с нетерпением этого ждала, как вдруг мне позвонил директор магазина и сказал: «Хотелось бы, чтобы ты ушла с работы. Это совсем не потому, что ты не справлялась. Просто начали говорить, что ты похожа на Ачари, поэтому пришлось повнимательнее изучить твое резюме… Ты старалась изо всех сил. Извини, пожалуйста. Я сам педагог, поэтому против дискриминации. Но в данном случае ничего не могу поделать…» 

Мне было очень жалко и печально уходить с работы, однако также я была благодарна директору, что он честно рассказал о причине увольнения, хотя, как я понимала, это ему далось непросто.

А в универсаме я смогла проработать больше года. Я работала по утрам, и получала довольно высокую зарплату.

Поначалу на этой работе приходилось запоминать много нового, что было тяжеловато. Иногда я никак не могла что-то запомнить, и на меня бросали косые взгляды. Также я очень уставала. Но вместе с тем была рада, что просто делаю то, что другие говорят мне делать. Мне не нужно было самой принимать решений, я просто делала перечень каких-то дел. Это было вполне легко и комфортно. Даже если я допускала какую-то ошибку – меня могли поругать, но как только мой рабочий день заканчивался – я уходила и была свободна. Это отличалось от того положения, в котором я находилась до сих пор.

Постепенно менеджер стал доверять мне, и через полгода мне даже начали поручать работу с ежедневной оплатой. Эта работа занимала дольше времени: я приступала к ней рано утром и заканчивала в полдень, но это было вполне удобно. Помимо этого основного подработка у меня было еще несколько маленьких, и за год я скопила примерно 650 тысяч йен, которых было достаточно для обучения за границей.

Инцидент с Сигачевым

Уже после того, как я ушла из общины и перестала иметь отношение к ее руководству, мне все-таки хотелось поддерживать хорошие человеческие отношения с ее членами. Поэтому, уже начав посещать школу, я периодически общалась по телефону с Дзею-саном. 

И вот как-то раз на станции я случайно встретилась с одним из самана и какое-то время мы стояли и разговаривали. Дзею-сану это передали, к чему он отнесся очень неодобрительно: «Самовольно разговариваете – к чему бы это?» Я удивилась, но с тех пор фактически перестала общаться с членами общины, как того и хотел Дзею-сан. Лишь иногда общалась с кем-то, встретившись у Токийского дома предварительного заключения, или отвечала на чье-нибудь письмо, но в целом я отдалилась от прежних знакомых.

Когда же мне ночью звонил Дзею-сан, то мы бывало разговаривали и по часу, и по два. В то время я работала в универсаме с 6 часов утра, поэтому когда звонил Дзею-сан, я недосыпала и мне приходилось работать в полусонном состоянии. В то же время я чувствовала благодарность Дзею-сану за то, что он освободил меня от ответственности за дела общины, поэтому я всегда с ним общалась.

Однажды от своего знакомого, который был членом общины, я услышала, что Дзёю-сан использует мое имя в каких-то управленческих делах, говоря: «Ачари с этим согласна». Однако содержание того, с чем я якобы была согласна, было для меня громом среди ясного неба. Поэтому я сказала Дзею-сану: «Пожалуйста, перестаньте использовать мое имя. Я уже неоднократно говорила, что не собираюсь иметь отношение к управлению общиной. Если вы будете продолжать так делать, я не смогу больше общаться с вами по телефону». На это он ответил: «Кто это тебе такое сказал? Я этого не делал. Но я понял, и впредь тоже не буду использовать имя Ачари». Таким образом, он дал мне обещание. Я практически больше ни с кем, кроме него, не общалась, и, поверив его обещанию, никак не проверяла, соблюдает он его или нет.

Я ясно помню два случая, о которых говорила с Дзею-саном по телефону. Один из этих случаев касался Сигачева, бывшего самана российского отделения Аум. Дзёю-сан сообщил мне, что Сигачев планирует совершить террористические действия в Японии, желая освободить Сонши, и он сказал, что обсуждать что-то готов только с Ачари, поэтому нужно что-то предпринять. Я была озадачена, потому что не была знакома с Сигачевым и не имела отношения к общине. Но при этом я также подумала, что, если он совершит инцидент, это приведет к страданиям многих людей, включая его самого, и мне бы этого не хотелось. Я чувствовала, что Сигачев-сан тоже запутался в данной ситуации, и в конечном итоге я согласилась записать видео с призывом отказаться от этого плана. Но мне не хотелось, чтобы кто-то узнал о том, что я записала подобное видео. Поэтому я спросила: «Действительно ли Дзёю-сан будет присутствовать на записи этого видео один и сам будет записывать?» Поскольку он обещал, я пришла для этих съемок в филиал Йокогама. Однако когда я пришла – вокруг него было много людей. И в тот день, чтобы остановить Сигачева-сана, я сказала перед видеокамерой, используя моё духовное имя, что считаю, что ни в коем случае нельзя совершать этого инцидента.

Мы – не принадлежность общины

Еще один разговор с Дзею-саном я ясно помню. Он сказал, что хотел бы вернуть моих братьев в Алеф как гуру. Я была поражена этому предложению и даже рассердилась. Дзею-сан сказал: «Хорошо бы вернуть Гейка (духовный титул братьев) в общину в качестве объектов веры. Но самим им нет необходимости вступать в Алеф, и Ачари тоже не обязательно иметь к Алефу какое-то отношение. Об остальном я сам могу позаботиться».

Вообще, что думал о нас Дзею-сан, ведь мы не вступили в Алеф и испытывали различные трудности, начав обычную жизнь в обществе?.. Он говорил это так, словно это было само собой разумеющимся, словно мы имели какое-то отношение к кадровым перестановкам в Алеф. Я, сдерживая возмущение, ответила: «Братья уже не имеют отношения к Алефу. Я думаю, что лучше их воспитывать обычным образом. И хватит уже об этом!»

Был еще такой случай. Примерно в 2001-2002 году, когда я училась в старших классах школы, однажды я пошла в Токийский дом предварительного заключения, чтобы пообщаться с человеком, с которого был снят запрет на встречи. На обратной дороге мне позвонил очень разгневанный Дзею-сан.

Он кричал: «Почему ты самовольно пошла на встречу? Членам Алефа не разрешается ходить на такие встречи. А если такие, как Ачари будут ходить – это будет непоследовательно!» Я ответила ему, что не понимаю, почему я должна соблюдать правила Алефа, если не являюсь его членом. К тому же сам Дзею, когда был арестован, несколько раз просил меня придти к нему на встречу. Плача, я возражала Дзеею-сану, что не могу пренебрегать важными для меня людьми. В конце концов, я сказала: «Я буду поступать так, как считаю нужным». И Дзею-сан тоже сказал: «Делай, что хочешь» – и повесил трубку.

Вероятно, в то время для Дзею-сана я была просто сейтайши, получившая назначение в «филиале Хатиодзи», а живущие со мной Каяма-сан и другие – всего лишь люди из общины, помогающие сейтайши. Вообще, по правде говоря, не только Дзею-сан, но и в целом в общине была такая версия, что семья Мацумото из-за внешних общественных проблем делают вид, что не имеют отношения к общине, но на самом деле являются тайными членами общины. Но в действительности мы ушли из общины, не вступали в Алеф, не получали оттуда никакой финансовой помощи и жили в социуме по собственному решению.

Влияние информации

С ноября 2001 года, так как у меня было желание поступать в институт и серьезно продолжать обучение, Каяма-сан предложила мне пойти на подготовительные курсы.

Спустя примерно полмесяца, 25 января 2002 года в журнале «Friday» вышла статья с моей фотографией, где сообщалось, что Ачари из Аум активно посещает подготовительные курсы». Я сильно запереживала, не выгонят ли меня из-за этого с курсов и не уволят ли с работы, отчего у меня начались колики в животе и бессонница. Волнуясь, не начнут ли меня о чем-нибудь спрашивать преподаватели и студенты на курсах или начальники и коллеги по работе, я стала пропускать занятия и иногда не выходила на работу.

Спустя несколько дней после выхода того номера «Friday» к моему поручителю Мацуи-сенсею позвонил адвокат с курсов и сообщил, что из-за этой статьи стало понятно, чья я дочь, но пока ничего особого не случится, руководство курсов займет позицию наблюдателей. Услышав это, я подумала, что мне разрешают продолжать ходить на курсы и с облегчением вздохнула.

Учителя и одноклассники в школе продолжали от всей души поддерживать меня и помогали мне учиться примерно год до выпускных экзаменов. Также я смогла продолжать учиться на подготовительных курсах. Но влияние от этой статьи проявилось в других местах.

В том круглосуточном универсаме, где я работала, мне перестали давать работу на те часы, на которые я просила. Раньше менеджер был очень внимательным ко мне и всегда давал мне удобные часы, говоря: «Я понимаю, что для студента учеба – прежде всего». Но после выхода той статьи он вдруг резко охладел ко мне. Без всякого объяснения меня исключали из ежедневного графика работы примерно три раза. Испугавшись, я стала реже там появляться и наконец, в конце марта 2002 года оставила эту работу.

И в магазине учебных материалов, и в универсаме, я как следует выполняла свои обязанности, но когда узнавали, чья я дочь, мне приходилось уходить с работы. Из-за этих увольнений я не могла не беспокоиться, смогу ли я в будущем найти себе постоянную работу.

С середины апреля по середину мая 2002 года я наконец-то смогла осуществить желанную поездку в Канаду для изучения английского языка. Но об этой поездке в «Shukan Shincho» вышла статья с таким содержанием: «Третья дочь Асахары Ачари, забыв о выплате компенсаций пострадавшим, путешествует в Канаду. Она взяла с собой вторую сестру и еще трех человек. Деньги на это путешествие, несомненно, им выдала община, и это примерно 4-5 миллионов йен». Но это совершенно отличалось от действительности.

Мы подали в окружной Токийский суд иск о клевете. Суд признал эту клевету и обязал опубликовать извинения и возместить моральный ущерб. Это решение привело к мировому соглашению.

В нашем иске было четко указано, что в статье были расхождения с реальными фактами, а также было совершено вторжение в частную жизнь. И суд признал это. Раньше я просто огорчалась и не знала, что делать. Но Мацуи-сенсей объяснил мне конкретный способ для борьбы. И благодаря этому я научилась бороться против несправедливых и незаконных поступков с помощью суда.

Мацуи-сенсей иногда говорил: «Не всегда твои иски будут признаны. Потому что ты дочь Секо Асахары. Потому что считается, что ты причастна к общине. Но если ничего не предпринимать – ничего и не изменится. Если не заявить: «Это не так» – ничего не изменится. И собственное сознание тоже не изменится. Снова и снова нужно бросать вызов».

Посреди подобного опыта я непрестанно размышляла о различных разрывах в той информации, которая была распространена в обществе об образе отца. Например, в прессе часто писали, что отец пользовался положением главы общины и вел довольно роскошную жизнь. Однако я всегда находилась рядом с отцом и видела, что он предпочитал вести очень простую жизнь. Были, конечно, в статьях и реальные факты, но в большинстве случаев факты перемешивались со слухами.

Мать интересуется ситуацией в Алефе

В октябре 2002 года мать вышла из заключения. Некоторое время она не интересовалась делами общины, просто готовила детям еду, ходила вместе с нами за покупками, и казалось, искала возможность жить в обществе как мать с детьми.

С другой стороны, Дзею-сан в январе 2003 года собрал экстренное собрание членов Алефа, начиная с уровня ши и выше, и сделал «серьезное предложение». Он предложил каждому высказать мнение и затем принять решение о том, чтобы вместо Сонши, который являлся до сих пор единственным гуру, сделать гуру Майтрею (*Дзею-сана)». Также он хотел, чтобы изо всех филиалов были изъяты фотографии отца. Это весьма удивило моих друзей, и они прислали мне и второй сестре письма, где рассказывали об этом.

В то время мать вдруг вспомнила об общине и стала нас расспрашивать, что сейчас там происходит. Узнав о том, что собирается делать Дзею-сан, она удивилась и захотела с ним поговорить. При этом тогда она не собиралась с ним сотрудничать и иметь какое-то отношение к Алефу.

Отказ при приеме в институт Мусасино

В период после инцидента в деревне Асахи я общалась со следователями по семейным делам и психологами, и у меня появилось желание заниматься психологией профессионально. Я помню, как следователь был удовлетворен проделанной работой, когда меня не отправили в колонию и позволили вернуться в общество. И постепенно у меня стала появляться мысль, что если я пойду в институт, то хотелось бы там изучать психологию. Каждый раз, когда я задумывалась о своих проблемах и проблемах моих братьев и сестер, лишенных родительской защиты, а также о страданиях бывших самана, мне хотелось более глубоко понять их причину и также найти способы решения. Мне хотелось узнать эти способы и в дальнейшем приносить пользу людям.

Учитывая наше финансовое положение, я хотела поступать в государственный университет. Однако мне не удалось сдать туда экзамены, поэтому я стала готовиться к поступлению в маленький частный институт.

В период после окончания сдачи экзаменов и примерно до весны к нам домой в Хатиодзи несколько раз приходил в гости Дзею-сан.

В марте 2003 года, когда мне было 19 лет, я поступила в институт Мусасино. Однако за два дня до церемонии открытия учебного сезона вдруг оттуда пришел отказ. Я была ошеломлена этим отказом и не знала, что делать. До сих пор я прилагала большие усилия, надеясь, что мне удастся жить и работать в обществе. Но теперь я была в отчаянии, думая, что у меня может ничего и не получиться.

И в то время, когда мне отказали в поступлении, когда я была в отчаянии, Дзею-сан обратился ко мне: «Может, ты вернешься в общину, и мы опять начнем деятельность вместе? Если мы станем сотрудничать – думаю, все будет хорошо!» То есть он опять звал меня вернуться в общину как «сейтайши». Похоже, в тот период Дзею-сан, очень устал от критики в обществе и переживал, думая о будущем общины.

Однако просто возвращаться в общину из-за того, что меня не приняли в обществе, и жить в общине, пользуясь серьезной верой тех людей, которые собрались в Алефе – разве это хорошо? Стать членом Алефа, веря от чистого сердца в ее доктрину – это еще куда ни шло. Но выступить вдруг в этой новой общине, не в Аум, в качестве «сейтайши» из-за того, что не получается жить в обществе – разве это простительно? На это я не могла согласиться. Может быть, другие бы и не заметили всей странности этой ситуации – но я не могла обманывать.

Какое-то время я ничем не занималась, и прошло несколько месяцев, пока во мне не укрепилась решимость снова сдавать экзамены в институт. У меня были беспокойства, а вдруг меня не примут и в другие институты? Вдруг я не смогу поступить вообще никуда? Прилагать усилия, будучи неуверенной в том, примут меня или нет, труднее, чем может показаться. В глубине своего сознания я не была убеждена, что учиться просто полезно для самой себя, даже если я не поступлю в институт.

Новое решение о сдаче экзамена у меня начало формироваться к началу сезона дождей 2003 года, и окончательно я приняла его летом.

Я снова начала подготовку, потому что мне все-таки очень хотелось поступить в институт и изучать психологию. Во что бы то ни стало, я хотела поступить в институт, завести там друзей и вести студенческую жизнь. И это мое желание ничто не могло стереть. Я так и не смогла сполна получить опыт школьной жизни, поэтому студенческая жизнь казалась мне последним шансом.  

Ложь Дзею-сана

В декабре 2002 года Дзею-сан опубликовал книгу «Пробуждение нового века». Эта книга была копией книги «Преодолевая жизнь и смерть», написанной отцом. В «Пробуждении нового века» Дзею-сан по своему усмотрению использовал большую часть глав отца, поместил свои фотографии, где его позы имитировали позы отца, исключил некоторые части, по которым можно было понять, что их писал отец, и представил все написанное как свой опыт.

Когда отец писал «Превзойти жизнь и смерть», мать ему помогала, поэтому, глубоко любила эту книгу. Так что она разгневалась на такой поступок Дзею-сана. Я тоже была шокирована, что Дзею-сан обращался с тем, что написано отцом, как со своей собственностью.

Когда Дзею-сан пришел к нам, мы попросили, чтобы он собрал у всех книги «Пробуждение нового века». На это он рассердился: «Но это подорвет мой имидж! Вы этого хотите?» Также он утверждал: «Это все для спасения. Чтобы сохранить истину. Такова воля гуру».

В конце концов, нам удалось добиться, что он сказал: «Кроме тех книг, которые уже есть в наличии, больше издавать не будем. Но и те, что уже раздали, обратно не собирать не будем».

Бывшие члены подразделения матери также сообщили ей, что Дзею-сан не только скопировал книгу отца, но также изменяет его лекции так, как ему это удобно. Когда мы его об этом спросили, он ответил: «Лекции я не изменяю. Я только исключаю из них те места, которые опасны для социальной гармонии».

Но самым удивительным было то, что изменяя лекции отца, Дзею-сан говорил, что «Ачари тоже с этим согласна». Раньше он обещал мне не использовать мое имя, и я даже не могла представить, что он им будет пользоваться для стирания образа отца. Это было очень неестественно, что мое имя использовалось без моего согласия, причем оказывало влияние на управление делами в общине

Такая разница между словами и делами Дзею-сана привела меня в большое замешательство. Он, говоря: «Это для Сонши. Ты что, не хочешь распространять учение Сонши?» – при этом собирался стереть само существование образа Сонши. Говоря: «Это для гармонии в обществе» – неоднократно говорил мне, что хочет расширить общину и сделать Алеф государственной религией.

Почему он не проповедовал о своем собственном опыте, но, используя имя отца и говоря, что это «воля гуру», изменял ради своих целей написанное и сказанное отцом о его опыте? Не для получения ли власти и славы? Почему он без колебаний лгал, хотя по заповедям это запрещается? Может быть, у Дзею-сана самого нет веры? А если это так, почему он сам, с нуля, не создаст собственную религию?

В конечном счете, после таких раздумий, я решила не обращать внимания на его слова, но смотреть на его поступки.

Прощай, Дзею-сан!

«Все, я уже не могу быть на стороне Дзею-сана…»

Мой образ мыслей изменился весной 2003 года. Мать сказал мне: «Нельзя общаться только с Дзею-саном. Надо встретиться и с сейгоши». Похоже, мать, которая участвовала в создании Аум вместе с отцом, видя, как Дзею-сан собирается общину Алеф, которая должна была бы быть преемницей Аум, сделать своей собственной, решила, что если она не вмешается, то есть опасность полного изменения общины.

Я тоже считала, что необходимо четко рассказать другим о том, что делал Дзею-сан. И тогда мы решили встретиться с сейгоши и теми самана, которые были раньше в подразделении матери, а также с близкими нам людьми из Аум. Сейчас я думаю, что таким образом мать постепенно вовлекала меня в свою деятельность.

В то время были люди, которые удивлялись, считали странными и сердились на поступки Дзею-сана. Но также были и те, которые верили в то, что публикация его книги-кальки помогала гармонизации общества. Когда я ему возражала, он упрощал это до объяснения: «Ты за гармоничные отношения с обществом или против?» и представлял это так, что мои возражения направлены именно против курса общины на гармонизацию. Один из сейгоши даже наступал на меня: «Есть ли у тебя решимость снова стать председателем Совета старейшин, чтобы изменить курс Дзею?»

Сама я не возражала бы, если бы Дзею-сан распустил общину. Более того, я неоднократно ему предлагала: «Если вы действительно заботитесь о мире с обществом, может быть лучше распустить общину?» Однако на это он сердился: «В тебе нет никакой любви!»

Я, как дочь отца, чувствовала ответственность за действия Дзею-сана, и хотела защитить произведения и религиозное имя отца. Однако для членов Алефа то, что я хотела прекратить выпуск книг-калек, рассматривалось как вмешательство в дела общины.

Восстановление прав матери

Летом 2003 года, когда я решила снова бросить вызов вступительным экзаменам, мать, желая встретиться с членами общины, брала меня с собой. Мне этого не хотелось, но она все равно это делала. И пока я не соглашалась идти, она продолжала меня убеждать: «Тебе что, все равно, что будет с отцом?» При упоминании отца я сдавала свои позиции и послушно делала то, что говорила мать. Так, например, я посещала филиалы общины.

Когда мать сказала мне начать посещать филиалы, во мне возникло сопротивление: «Мать от этого ничего не потеряет, а я могу потерять. И она об этом знает. Ведь я хочу поступить в институт! Почему она не хочет идти в филиалы сама?» Но мать, как всегда, отвечала: «Я не могу пойти! Если ты просто зайдешь к ним в гости – они обрадуются. Ты не хочешь идти, да? Ты что, совершенно не думаешь об отце?» И когда она так говорила, я почему-то думала: «Если мать сама пойдет, то это станет горячей новостью в средствах массовой информации. А у нее социальная фобия, поэтому мне ее жалко, и я должна ее защитить…»

В конце концов, я решила, что пойду на встречу с людьми, с которыми раньше не встречалась, и подниму проблемы, связанные с книгой и другие. И я пошла на собрание ши, на котором присутствовали Дзею-сан и сейгоши и рассматривался вопрос о том, чтобы попросить Дзею-сана отправиться на интенсивную практику. После лекции Дзею-сана ши разбились на несколько групп и дискутировали, а я рассказала им о том, что делал Дзею-сан.

В конце июня, незадолго до изменения системы общины, мать послала письмо одному человеку, в котором она выражала благодарность и писала: «Наконец-то будет осуществлен успешный переход от диктатуры (*Дзею-сана) к коллегиальному управлению (*с сильным влиянием матери). Это казалось на первый взгляд невозможным, и финальная сцена была напряженной в связи с утечкой информации, но благодаря хорошей подготовке все закончилось благополучно. К победе привело должное сознание морального долга и то, что у нас было много союзников. Однако людям, которые помогали нам до сих пор, нужно быть и впредь осмотрительнее и не допускать небрежности. Что касается того, чтобы иногда просить А-сан (*имелась в виду я) продолжать заходить в гости – то лучше продвигать этот план, да?»

В этом письме фраза «продолжать заходить в гости» означала, видимо, чтобы я посещала филиалы Алеф. После этого письма мать мне неоднократно говорила: «Все хотят с тобой повидаться. Наверное, и ты тоже хочешь со всеми повидаться. Просто зайти в гости – в этом ведь нет никаких проблем. Это будет в последний раз», чтобы я снова посещала филиалы. Это были всего лишь разговоры о том, чтобы со всеми повидаться.

В октябре 2003 года Дзею-сан отправился на длительную интенсивную практику, отошел от управления делами Алеф, после чего общиной стали коллективно управлять сейгоши.

Двуличие матери

Дома мать не уважала меня так, как это было при отце, однако при встрече с людьми об этом и не заикалась. Я не была членом Алеф, и к тому же там уже не существовало Совета старейшин. Поэтому, естественно, не было и должности председателя Совета, как это было в пору Аум Синрике. Однако мать, делая вид, что ничего подобного не знает, возвышала меня: «Сонши назначил Ачари-сейтайши председателем Совета старейшин. Давайте будем ее слушаться». На самом же деле, она выдавала свои мнения за мои, и призывала верующих им следовать.

Когда я писала эту книгу и собирала для нее материал, а также беседовала с различными людьми, то поняла еще вот что. Это было удивительно, но в тех документах и письмах, которые ходили в Алеф, открыто использовалось мое имя, в, то время, как имени матери практически не было. Хотя я всегда просила, чтобы не пользовались моим именем, и говорила, что не хочу иметь отношения к Алефу, мать все же использовала мое имя и продвигала свои идеи.

Спустя восемь лет мне представился случай поговорить с Мураокой-сан. И она рассказала, что в то время она считала, что это я даю различные указания, хотя и не выступаю в открытую. Но потом, как следует поразмышляв, поняла, что эти указания исходили от моей матери. Даже Мураока-сан, которая часто переписывалась с матерью, считала, что это я спускаю какие-то директивы. Что же тогда говорить о других сейгоши – они неизбежно имели такое же ошибочное мнение. А что думали другие люди из общины и средства массовой информации – легко себе представить…

Всемогущий отец

От людей, которые ходили на слушания заседаний суда, я слышала, что отца вывозили в подгузниках, и похоже иногда эти подгузники протекали. Помню, тогда я с недоумением думала об отце, у которого было высокое чувство достоинства: «Ничего себе! Что же отец такое делает?» – однако воспринимала это так, что он уже перестал беспокоиться даже о таких вещах.

Мой слепой отец проводит дни один, в абсолютной темноте, без каких либо внешних стимулов, 24 часа в сутки. Неужели от такого одиночества он не захочет встретиться с адвокатами? Неужели он наконец-то не заговорит с тюремными чиновниками? Размышляя об этом, я не могла не придти к мысли, что отец уже стал настоящим святым, превзошедшим все человеческое.

И в то время во мне исчез гнев на отца, что тот меня бросил. Мой такой добрый отец в действительности не мог меня бросить. И хотя тело отца не произносит никаких слов, его душа, его сознание продолжают всегда меня защищать. Отец всегда и отовсюду за мной наблюдает. И почему я не верила своему отцу?

После этого я, даже в трудные минуты начала думать: «Несомненно, отец и сейчас за мной наблюдает» – и это давало мне силы подняться на ноги.

Но при этом я не могла подавить в себе желания встретиться с отцом. Я надеялась, что когда снимут запрет на его посещение, я хочу встретиться и поделиться с ним своими личными переживаниями. Я спрошу его: «Папа, это ты дал указания о совершении инцидентов? Если это так, что какой смысл был в этих инцидентах?»

Я думала, что, если встречусь с отцом, уже одно это уничтожит все мои страдания, и я смогу продолжать жить. Так, незаметно для себя, я стала видеть отца как некое всемогущее божество.

Вынесение смертного приговора

2003 год. Кажется, это было за год до того, как на первом судебном процессе отцу был вынесен приговор. Его адвокаты первого судебного процесса сказали, что, как только будет вынесен приговор – в этот же день они уйдут в отставку. Поэтому встал вопрос о поисках нового надежного адвоката. Если у подсудимого нет частного адвоката – суд назначает государственных адвокатов, но что это будут за люди – неизвестно.

У нас не было другого человека, кроме адвоката Мацуи-сенсея, который знал наши семейные дела и которому мы могли бы доверить дело отца. Однако он и так многими нашими делами занимался совершенно бескорыстно, поэтому мы колебались попросить его еще и стать адвокатом отца.

У отца во время первого процесса было 12 адвокатов, назначенных судом. Однако я слышала, что им пришлось нелегко, защищая отца. Прежде всего, им было нужно рассмотреть большое количество инцидентов, также их жестко критиковали в обществе, а различные ругательные и угрожающие звонки в их адрес – были обычным делом. А главный адвокат отца Ясуда Йошихиро-сенсей был даже арестован.

Однако, не найдя другого надежного человека, в конечном итоге мы с моей второй сестрой, волнуясь, обратились к Мацуи-сенсею.

Мацуи-сенсей сказал: «Вот так история… Я так и думал, что вы меня когда-то об этом попросите… Дайте мне время на размышление». И на этом в тот день разговор закончился. Через некоторое время мы попросили еще раз. Но последовал такой, же ответ. Когда приближался день вынесения окончательного приговора на первом судебном процессе, мы снова попросили Мацуи-сенсея взяться за дело отца как частный адвокат. Он ответил, что не хочет быть безответственным, поэтому, сначала желал бы посмотреть на состояние отца и послушать, какую позицию занимают его адвокаты. Поэтому он пошел вместе с моей второй сестрой на предпоследнее слушание, которое проводилось в том же году, 30 и 31 октября.

Я слышала, что после того слушания Мацуи-сенсей сказал: «А может быть, Асахара-сан вовсе не симулирует болезнь?..»

Он ходил с моей второй сестрой и на последнее слушание, когда был вынесен приговор, 27 февраля 2004 года, но к тому времени он уже принял решение стать адвокатом отца.

После вынесения смертного приговора, адвокаты отца подали апелляцию для обжалования этого решения, после чего все подали в отставку. И в этот день Мацуи-сенсей подал в суд уведомление о назначении адвокатом отца его.

Я смотрела по телевизору новости о вынесении отцу смертного приговора. Что же я чувствовала тогда? Сейчас я спрашиваю себя, но не нахожу ответа. Я помню, что ошеломленная, я смотрела на мир, словно откуда-то издалека. В обществе уже давно говорили, что отцу естественно вынесут смертный приговор. Видимо, я тоже приняла это само собой разумеющимся, хотя при этом отсутствовало чувство реальности происходящего. В глубине души я склонила голову перед адвокатами отца: «Посреди таких сильных встречных ветров они все-таки защищали его до последнего…»

Отказ в поступлении

В феврале 2004 года я выдержала экзамены сразу в нескольких институтах: институте Вако и Культурологическом институте. Не желая, чтобы как в прошлом году мне отказали при поступлении, я подала заявление сразу в два института. В Вако, как я слышала, было несколько преподавателей, которые говорили, что готовы меня принять. А в Культурологическом был факультет, на который мне хотелось поступить. Я была очень благодарна и чувствовала неловкость перед Каямой-сан за то финансовое бремя, которое я на нее возложила, но и она сама мне посоветовала попробовать сдать экзамены сразу в несколько мест.

И вот приближалась церемония начала учебного сезона, первая в моей жизни. Я вдруг заметила, что, поскольку из-за учебы вела малоподвижный образ жизни, то сильно потолстела. Тот костюм, который в прошлом году купила мне мать для поступления в институт Мусасино, стал мне жать в разных местах, что заставило меня нервничать. На первой в своей жизни церемонии начала учебного сезона мне хотелось выглядеть хорошо, поэтому я села на диету, старалась уменьшать количество пищи и больше двигаться. Я слышала, что поправляются во время сна, поэтому стала уменьшать и время сна, что было совсем не трудно. Думая о желанной церемонии, я испытывала радостное возбуждение.

Но вот 24 февраля в утреннем выпуске «Асахи симбун» появилась статья, сильно меня смутившая: «Один ребенок из семьи Мацумото весной прошлого года получил отказ при поступлении в Токийский частный университет, хотя и выдержал экзамены. На это в университете дали такое неубедительное объяснение: «Сдать экзамены – это еще не означает стать студентом. Это не проблема университета».

Зачем они сейчас опубликовали эту статью? Они могли хотя бы немного подумать о моем положении? Ведь если распространится информация, что в прошлом году меня не приняли – это ведь может повлиять и на поступление в этом году… Я не могла сдержать беспокойства, думая о том, не скажется ли эта информация на моем нынешнем положении.

27 февраля отцу вынесли смертный приговор на первом судебном процессе. Вслед за этим в прессе стали появляться большие подборки об Аум Синрике и материалы о судебных разбирательствах в деле отца. Мне не хотелось, чтобы сотрудники институтов заметили, что я дочь Секо Асахары. Мне не хотелось, чтобы появлялось все больше подобной информации. Я молилась об этом каждый день.

И вот – видимо, это и должно было случиться – мне пришел отказ о поступлении из института Вако.

На самом деле, после того как я получила уведомление о поступлении в институт Вако, меня туда вызывали, и я ходила вместе с Каямой-сан. Меня там расспросили о моем образе мыслей, а затем ректор сделал замечание о том, что у него есть некоторые сомнения в тех людях, которые меня окружают и поддерживают. Я не могла понять, как можно сомневаться относительно Каямы-сан, которая после ареста моих родителей так заботилась обо мне. Каяма-сан тоже заплакала и возразила: «А что, разве мне нельзя заботиться и воспитывать ее?» И тогда ректор также сказал: «Образование не убежит».

А после этого из института Вако пришел отказ в поступлении, причем там была созвана пресс-конференция, на которой множество журналистов, узнав, что меня не приняли, стали публиковать на эту тему статьи.

Каждый день я проводила в беспокойстве, думая о том, что со мной будет, если начнется проверка студентов в Культурологическом институте?..

Вынесение смертного приговора

2003 год. Кажется, это было за год до того, как на первом судебном процессе отцу был вынесен приговор. Его адвокаты первого судебного процесса сказали, что, как только будет вынесен приговор – в этот же день они уйдут в отставку. Поэтому встал вопрос о поисках нового надежного адвоката. Если у подсудимого нет частного адвоката – суд назначает государственных адвокатов, но что это будут за люди – неизвестно.

У нас не было другого человека, кроме адвоката Мацуи-сенсея, который знал наши семейные дела и которому мы могли бы доверить дело отца. Однако он и так многими нашими делами занимался совершенно бескорыстно, поэтому мы колебались попросить его еще и стать адвокатом отца.

У отца во время первого процесса было 12 адвокатов, назначенных судом. Однако я слышала, что им пришлось нелегко, защищая отца. Прежде всего, им было нужно рассмотреть большое количество инцидентов, также их жестко критиковали в обществе, а различные ругательные и угрожающие звонки в их адрес – были обычным делом. А главный адвокат отца Ясуда Йошихиро-сенсей был даже арестован.

Однако, не найдя другого надежного человека, в конечном итоге мы с моей второй сестрой, волнуясь, обратились к Мацуи-сенсею.

Мацуи-сенсей сказал: «Вот так история… Я так и думал, что вы меня когда-то об этом попросите… Дайте мне время на размышление». И на этом в тот день разговор закончился. Через некоторое время мы попросили еще раз. Но последовал такой, же ответ. Когда приближался день вынесения окончательного приговора на первом судебном процессе, мы снова попросили Мацуи-сенсея взяться за дело отца как частный адвокат. Он ответил, что не хочет быть безответственным, поэтому, сначала желал бы посмотреть на состояние отца и послушать, какую позицию занимают его адвокаты. Поэтому он пошел вместе с моей второй сестрой на предпоследнее слушание, которое проводилось в том же году, 30 и 31 октября.

Я слышала, что после того слушания Мацуи-сенсей сказал: «А может быть, Асахара-сан вовсе не симулирует болезнь?..»

Он ходил с моей второй сестрой и на последнее слушание, когда был вынесен приговор, 27 февраля 2004 года, но к тому времени он уже принял решение стать адвокатом отца.

После вынесения смертного приговора, адвокаты отца подали апелляцию для обжалования этого решения, после чего все подали в отставку. И в этот день Мацуи-сенсей подал в суд уведомление о назначении адвокатом отца его.

Я смотрела по телевизору новости о вынесении отцу смертного приговора. Что же я чувствовала тогда? Сейчас я спрашиваю себя, но не нахожу ответа. Я помню, что ошеломленная, я смотрела на мир, словно откуда-то издалека. В обществе уже давно говорили, что отцу естественно вынесут смертный приговор. Видимо, я тоже приняла это само собой разумеющимся, хотя при этом отсутствовало чувство реальности происходящего. В глубине души я склонила голову перед адвокатами отца: «Посреди таких сильных встречных ветров они все-таки защищали его до последнего…»

Отказ в поступлении

В феврале 2004 года я выдержала экзамены сразу в нескольких институтах: институте Вако и Культурологическом институте. Не желая, чтобы как в прошлом году мне отказали при поступлении, я подала заявление сразу в два института. В Вако, как я слышала, было несколько преподавателей, которые говорили, что готовы меня принять. А в Культурологическом был факультет, на который мне хотелось поступить. Я была очень благодарна и чувствовала неловкость перед Каямой-сан за то финансовое бремя, которое я на нее возложила, но и она сама мне посоветовала попробовать сдать экзамены сразу в несколько мест.

И вот приближалась церемония начала учебного сезона, первая в моей жизни. Я вдруг заметила, что, поскольку из-за учебы вела малоподвижный образ жизни, то сильно потолстела. Тот костюм, который в прошлом году купила мне мать для поступления в институт Мусасино, стал мне жать в разных местах, что заставило меня нервничать. На первой в своей жизни церемонии начала учебного сезона мне хотелось выглядеть хорошо, поэтому я села на диету, старалась уменьшать количество пищи и больше двигаться. Я слышала, что поправляются во время сна, поэтому стала уменьшать и время сна, что было совсем не трудно. Думая о желанной церемонии, я испытывала радостное возбуждение.

Но вот 24 февраля в утреннем выпуске «Асахи симбун» появилась статья, сильно меня смутившая: «Один ребенок из семьи Мацумото весной прошлого года получил отказ при поступлении в Токийский частный университет, хотя и выдержал экзамены. На это в университете дали такое неубедительное объяснение: «Сдать экзамены – это еще не означает стать студентом. Это не проблема университета».

Зачем они сейчас опубликовали эту статью? Они могли хотя бы немного подумать о моем положении? Ведь если распространится информация, что в прошлом году меня не приняли – это ведь может повлиять и на поступление в этом году… Я не могла сдержать беспокойства, думая о том, не скажется ли эта информация на моем нынешнем положении.

27 февраля отцу вынесли смертный приговор на первом судебном процессе. Вслед за этим в прессе стали появляться большие подборки об Аум Синрике и материалы о судебных разбирательствах в деле отца. Мне не хотелось, чтобы сотрудники институтов заметили, что я дочь Секо Асахары. Мне не хотелось, чтобы появлялось все больше подобной информации. Я молилась об этом каждый день.

И вот – видимо, это и должно было случиться – мне пришел отказ о поступлении из института Вако.

На самом деле, после того как я получила уведомление о поступлении в институт Вако, меня туда вызывали, и я ходила вместе с Каямой-сан. Меня там расспросили о моем образе мыслей, а затем ректор сделал замечание о том, что у него есть некоторые сомнения в тех людях, которые меня окружают и поддерживают. Я не могла понять, как можно сомневаться относительно Каямы-сан, которая после ареста моих родителей так заботилась обо мне. Каяма-сан тоже заплакала и возразила: «А что, разве мне нельзя заботиться и воспитывать ее?» И тогда ректор также сказал: «Образование не убежит».

А после этого из института Вако пришел отказ в поступлении, причем там была созвана пресс-конференция, на которой множество журналистов, узнав, что меня не приняли, стали публиковать на эту тему статьи.

Каждый день я проводила в беспокойстве, думая о том, что со мной будет, если начнется проверка студентов в Культурологическом институте?..



[1] Духовное имя – Акитеру.
[2] Автор – японский писатель Осаму Дадзай.
[3] Роман, где три главных героя – дети из неблагополучных семей, подвергавшихся жестокому обращению и др. Также на японском телевидении показывали сериал по этой книге.
[4] Название одной из первых глав книги и первой серии сериала.

Отправить комментарий

Имя

Электронная почта *

Сообщение *