Глава 4. Оставшись единственной сейтайши

На фотографии: Ачари готовит карри на кухне в доме города Иваки. Опубликовано в 1997 году февральского номера ежемесячного журнала «Создание».

Слушания в суде

24 апреля 1996 года состоялось первое открытое судебное слушание дела отца. Для широкой общественности предоставлялось 48 мест в зале, однако желающих было 12 тысяч 292 человека – наибольшее число людей в истории японских уголовных процессов.

Перед днем судебного разбирательства в Главный Центр на Фудзи пришло письмо, в котором угрожали убить детей Асахары. Так что была опасность, что если мы пойдем в суд, то будем убиты, а также неизбежно было то, что на нас бы атаковали средства массовой информации. Поэтому я находилась в напряжении, но все, же с нетерпением ожидала дня первого публичного слушания, где спустя год после разлуки можно будет увидеть отца.

Мы все-таки готовились участвовать в слушании, и согласовывали размеры для наших выходных костюмов с швейным подразделением общины. В это время от адвоката отца пришло сообщение с таким содержанием: «Для членов семьи билеты на слушание не брать. Сонши сказал, что это опасно и передал детям, чтобы они не ходили».

Я ошеломленно смотрела на висящий на стуле костюм и думала: «Если я не могу пойти на слушание, то когда же я увижусь с отцом? Может быть, суд отменит запрет на личные встречи? Но разве такоебывает?..»

Веря в то, что таков был приказ отца, я не пошла в суд, поэтому у меня не было реального ощущения, что это было первое открытое слушание. Однако потом я уже узнала, что отец представился как Секо Асахара, отказавшись от имени Чидзуо Мацумото, высказывался только на религиозные темы, решительно отказавшись отвечать на другие вопросы: «Здесь я не буду об этом говорить». Я была поражена этому: «Да, воистину Сонши – это Сонши».

Закон об анти-подрывной деятельности

После ареста отца ситуация вокруг общины постепенно все больше ухудшалась. Полицейские рейды с обысками продолжались, и в январе 1996 года начались расследования для применения к общине закона о предотвращении подрывной деятельности. Все считали, что применения этого закона невозможно избежать, и это была самая горячая тема для обсуждения. Если применят этот закон, то даже встреча и разговор в кафе более двух человек из общины может быть признана групповой деятельностью и этих людей арестуют.

Кроме того, в мае организация обанкротилась, и ее члены вынуждены была покинуть свои помещения. Многим людям было некуда идти и их охватило чувство отчаяния и безысходности.

На самом деле, когда говорили «закон об анти-подрывной деятельности» (яп. хобохо), то мне слышалось «хадохо» (радиационный обстрел). Такой обстрел землян осуществляла инопланетная раса в аниме «Космический крейсер Ямато»[1]. И я думала, что государство тоже обстреляет общину. Не знаю, почему мне так это казалось, но я говорила, что меня скоро «обстреляют радиацией» и испытывала страх. И некоторое время такое мое заблуждение продолжалось. Однажды мое странное произношение заметила Каяма-сан, дала мне бумагу и ручку и объяснила: «Иероглифы слова «хадохо» вот такие, а слова «хобохо» – вот такие. И то, что собираются применить к Аум – это закон об анти-подрывной деятельности, а не обстрел радиацией. Смысл этого слова и написание совершенно другие!» После этого я наконец-то поняла, какие меры собираются применить к общине.

Из-за того, что это может наделать шума, из всех братьев и сестер только меня одну отказались взять к себе бабушка и дедушка. И я, хотя и не могла предположить, что меня ожидает завтра, старалась скрыть свои внутренние раздоры от самана, которые остались в общине, желая продолжить практику. С ними я жила, шутя и весело смеясь.

7 октября 1995 года был арестован Дзею и в общине не стало всех четырех взрослых сейтайши. Мне тогда было 12 лет.

Титул «сейтайши» в общине был на один уровень ниже уровня отца. Когда человек становился сейтайши, он переходил из разряда ведомых в разряд духовных наставников, ведущих. Этот титул имел очень большую силу, и отношение верующих и самана к сейтайши значительно отличалось от отношения к сейгоши, уровню ступенью ниже.

Я тоже была сейтайши, но из-за возраста ко мне относились не так, как к другим сейтайши. Думаю, главная причина была в недостатке моего практического опыта и способностей. Но когда я осталась единственной сейтайши, в моем положении произошли изменения.

В конце того года я стала общаться с Огатой-сан (вымышленное имя), которой в то время было чуть больше 20 лет и которая имела титул «ши».Она была запоминающимся человеком с очаровательной улыбкой. Она переживала за состояние общины и искренне желала что-то сделать для его улучшения. В то время моя ситуация была настолько неопределенной, что было неизвестно, смогу ли я опять встречаться с самана, поэтому мне тоже не терпелось «что-то» сделать для них вместо отца.

Тогда Огата-сан организовала мне место встречи для консультаций с самана, начала издавать новый журнал, где стала всячески рекламировать меня. Возможно, это тоже оказало влияние, но в общине стала распространяться идея, что «если Ачари-сейтайши с нами, то все будет хорошо».

Тринадцатилетний председатель Совета старейшин

Прошло больше года после инцидентов, и 28 мая 1996 года, на четвертом заседании комиссии по применению к Аум закона об анти-подрывной деятельности отец, желая этого избежать, снял с себя полномочия главного представителя и духовного руководителя общины.

Также вместо одного руководителя общины он утвердил три органа и поручил им общину: «духовный руководитель», «Совет старейшин» (управляющий делами общины) и «Верхняя палата» (занимающаяся вопросами религиозной доктрины). Он собирался также назначить главного представителя общины, однако до последнего не было решено, кто будет этим заниматься, поэтому исполняющей обязанности главного представителя по-прежнему была Мураока-сан.

19 июня на пресс-конференцию пошла старшая сестра (ей было тогда 17 лет) и объявила, что теперь духовными лидерами будут два человека, религиозной доктриной займется Верхняя палата, а делами общины будет управлять Совет старейшин.

Духовными руководителями отец назначил двух своих сыновей, которым в то время было два и три года. Причиной их назначения он назвал то, что община, где духовными лидерами являются двух- и трехлетние дети, является лишь общиной чистой веры, и эти два ребенка не могут сделать ничего опасного.

В то время отец, похоже, не думал, что можно избежать применения закона об анти-подрывной деятельности. Он думал, что если этот закон будет применен, то два ребенка не смогут поддержать общину, и она потеряет свою роль в качестве религиозной. Чтобы этого избежать, отец объявил, что снова вернется в должность духовного руководителя в случае применения этого закона.

Председателями Верхней палаты были назначены Мураока-сан, а также Сугиура-сан, который уже много лет занимался переводами буддийских сутр. Отец через своего адвоката передал, что целью этого отдела является «предоставлять мнение о религиозной доктрине; и этой функции достаточно». На самом деле, хотя отец и оставил пост духовного руководителя общины, но сказал, что он «не может оставить духовный поток и останется в нем». Видимо, он не собирался оставлять свое положение религиозного основателя общины.

А для управления делами общины был создан Совет старейшин, куда входили три старших ребенка Сонши и все сейгоши: Мураока, Сугиура, Нарухито Нода[2] и Коичи Ниномия[3]

Мураока-сан была самой старшей в Совете старейшин, ей было уже к 50 годам. Мураока заботилась обо мне и раньше, с малых лет, особенно во время поездок заграницу. Также она в свое время вела переписку с дочерью министра Шри-Ланки. Когда мои братья и сестры переехали к бабушке и дедушке в префектуру Тиба – она ездила с ними знакомиться. А также, когда я захотела идти в школу, она советовалась с Каямой-сан и старалась как-то мне в этом помочь. Когда я одна осталась в Шестом Сатьяне, я тоже часто приходила играть к ней в комнату, где мы вдвоем весело проводили время, разговаривали, рисовали и сочиняли стихи. Некоторые молодые самана, с которыми я часто играла, говорили, что мы похожи на бабушку и внучку.

Следующим по возрасту после Мураоки был Сугиура, ему было к 40 годам. Раньше он иногда учил меня. А уже после ареста отца бывало критиковал написанные мною стихи. Он был любителем теории заговора, и я всегда с интересом слушала его истории о заговоре. Он был вспыльчивым человеком, но отходчивым – спустя некоторое время всегда сожалел о своем гневе и извинялся, и я его уважала.

Нода был самым молодым из сейгоши, я думаю, ему не было и 30 лет. Он раньше всех нас начал пользоваться в письмах пиктограммами. Я не понимала смысла смайликов, и он мне их объяснил. Мне почему-то было стыдно их использовать. Но затем я попробовала – и уже не могла остановиться, настолько это было удобно и так хорошо выражало настроение. В моей памяти сохранилась одна его забавная привычка: он всегда подходил, потирая руки.

Ответственным за деятельность нескольких филиалов был назначен Ниномия, один из старейших самана, которому тогда было немногимболее 30 лет. Он, похоже, был не очень умел в коммуникациях, однако он уже был самана с тех пор как я себя помню, поэтому это положение для него было естественным. Он отличался довольно суровым нравом, но думаю, это была одна из его индивидуальных особенностей.

Во всяком случае, все они были важными для меня братьями и сестрами. Для меня было так обычно и привычно быть рядом с ними. Там, где они, был и мой мир.

Отец, учреждая Совет старейшин, стремился избежать раскола, поэтому установил, что исключать из этого Совета можно только по желанию самого человека, либо если это принято единогласно всеми другими членами.

Председателем Совета отец назначил меня, которой тогда было 13 лет. Я была председателем, не касавшимся никакой власти. Сейчас я думаю, что я просто называлась председателем, но не имела никаких полномочий.

Я была рада такому доверию отца, но, когда я думала, почему он меня назначил председателем и что я могу сделать, я была обеспокоена. Я вспоминала 1994 год, когда была введена система министерств и меня в 11 лет назначили главным секретарем Кабинета министров.

В то время Нагата-сан, которому было лет 25 и который, только стал самана после окончания Национального Университета, отчетливо сказал мне: «Ты ничего не умеешь, поэтому тебя и выбрали. Можешь там быть просто номинально».

С этим Кабинетом министров всегда очень тесно общался отец. Поэтому если бы на должность главного секретаря был назначен кто-то другой, то ему бы завидовали, что сказывалось бы негативно на его работу. И если бы у кого-то были бы реальные практические навыки секретаря, то была вероятность, что он попытался бы монополизировать отца. Однако я была его ребенком и имела уровень сейтайши, поэтому я не могла помешать ничьей работе и идеально, хотя лишь номинально, подходила для этого места. Меня это немного печалило, однако я сразу поняла объяснения Нагаты и перестала жаловаться на то, что я секретарь лишь по названию.

Возможно и то, что в то время мое назначение было сделано для предотвращения распрей среди лидеров Совета. Трудно было сказать, что между сейгоши царило согласие, а также с ними периодически сталкивалась моя старшая сестра. Мне не к кому было обратиться за помощью, поэтому я переживала, но думала, что, так как мне уже исполнилось 13 лет, я сама непременно должна что-то сделать.

Начало проведения семинаров – надежды и чувство долга

Будучи единственной сейтайши в Аум, я к тому же стала председателем Совета старейшин. Самана возлагали на меня большие надежды, и, в разгар краха общины я решила броситься в самую гущу событий. Будучи озадаченной новым положением, меня все же мотивировало чувство долга и ответственности, поэтому для поддержания духа общины я стала появляться перед самана.

Пока еще не закрыли помещения общины, было предложено провести последний общий семинар, и я присоединилась к этому проекту. Было спланировано провести этот семинар с 24 августа по конец октября с перерывами.

Содержание семинара составляли главным образом я и еще примерно восемь человек из руководства. Помимо обычной практики для желающих также было предложено и суровое расписание, которое включало в себя практику предельной падмасаны, голодания и практики на холоде.

В результате несколько человек травмировались физически, несколько заболело, а несколько получило душевные травмы. Я чувствовала вину за этих людей, мое настроение значительно ухудшилось и продолжительность семинара сократили на несколько дней.

Чувство вины

После семинара люди благодарно отзывались о нем и хвалили его. Однако факт остается фактом: были и получившие травмы, и испытавшие страдания. И внутри меня разрасталось чувство вины.  

Когда я переехала жить в Иваки, мне пришло письмо от старшей сестры. Она писала: «Многие люди испытывают недовольство и ненависть к тебе». И она передала мне мнения тех, у кого возникли проблемы на семинаре – эти мнения собрали люди, которые заботились обо мне еще со времен Фудзи и те, которые помогали вести семинар.

Это письмо повергло меня в шок, но еще большим шоком стало резкое изменение отношения ко мне родственников и близких людей. Когда я поехала навестить братьев и сестер в деревню Асахи (ныне Хокота) префектуры Ибараки, куда они переехали, то такие люди как Какимото-сан, которые часто играли со мной на Фудзи, отнеслись к моему приезду очень холодно и продходя рядом со мной, бросали недовольные взгляды. Близкие люди отнеслись ко мне как к чему-то не совсем чистому, от чегоуглубилось мое чувство вины и одиночество. Но я никому не жаловалась, думая, что сама во всем виновата. Однако накопление таких безутешных мыслей побудило меня к таким действиям, как очередной уход из дома и резание запястий, после чего на меня стали смотреть еще более странными глазами, чем раньше.

После семинара меня также отругал сейгоши. Ко мне пришел советоваться самана о проблемах другого самана, и когда я передала это одному сейгоши, он крикнул: «А ты что, забыла, что было на семинаре?»

Мне было болезненно осознавать, что у некоторых людей на семинаре возникли проблемы, также было тяжело из-за полученного письма, поэтому при одном только слове «семинар» я начала покрываться холодным потом и находилась в непонятном состоянии. Несмотря на наличие, и благодарственных отзывов, это не меняло дела.

Тем временем, похоже, что-то произошло с моей памятью. Я внушила себе, что все на этом семинаре было задумано мной, что руководила и осуществила его я сама. Мне так не хотелось вновь касаться этих воспоминаний – и о полученном от старшей сестры письме, и о том, как я хотела поехать в Асахи, но не могла из-за чувства отчужденности, и о том, как ругали меня сейгоши – и я заперла их внутри себя, словно за закрытой дверью.

Освобождение Кибэ и других

Некоторые бывшие руководители Аум были выпущены довольно быстро после ареста, но многие из них не вернулись в общину. Одним из них был Кибэ-сан, который в Аум возглавлял «Министерство обороны».

В первый раз я увидела его примерно года в три. Мне очень хотелось с ним играть, и я часто забиралась ему на плечи, прося покатать «высоко». Когда же он утомлялся, то опускал меня и говорил, что теперь будет «низко», то есть надавливал мне руками на плечи так, что я опускалась на корточки. А еще я помню, как мы летели самолетом из Окинавы, и я игралась с ракушками. Он взял у меня две ракушки, вставил в свои глазницы и сказал: «Вот, смотри!»

После того как моих многих духовных братьев и сестер арестовали связь с ними была потеряна, я все же думала, что нас связывает не только Аум, и что даже если кто-то уходит из Аум – можно ведь продолжать просто человеческие отношения.

Когда на суде Кибэ спросили о его профессии, то он ответил «монах». Поэтому я думала, что возможно он вернется в Аум, и это ободряло меня. Но если он решит не возвращаться, то я хотела попытаться с ним встретиться когда его выпустят, иначе потом уже не удастся повидаться.

И вот наступил день освобождения Кибэ– 4 июля 1996 года. Его вывезли на машине. Я не хотела упускать этот шанс, думая, что есть вероятностью больше не встретиться, поэтому я во что бы то ни стало решила с ним поговорить. Машина, в которой он ехал, остановилась на светофоре, и я подбежала к ней, стала стучать в окно и кричать: «Брат, брат!» Однако он не изменился в лице и продолжал смотреть в переднее стекло. Потом я также обратилась в храм, где он собирался жить, с просьбой о встрече. Я была в отчаянии. Мне непременно хотелось с ним встретиться. Мне хотелось, чтобы он признал меня. Но в конечном итоге, я только лишь увидела его в окне проезжающей машины и не смогла сказать ему, ни слова.

Ямамото тоже быстро выпустили, но в общину она не возвратилась. Однако вскоре после выхода из тюрьмы она связалась со мной, и мы встретились в семейном ресторане. Я думаю, она была единственным человеком из тех, которые проявляли большую заботу обо мне с ранних лет и с которым я смогла встретиться во второй раз. Она фактически не изменилась, но сказала, что сейчас в общине у нее не осталось никого из близких людей, поэтому она не вернется. Если когда-нибудь Исии вернется в общину – она тоже подумает о возвращении. Для нее Аум – это место, где есть учитель Асахара, где есть такие люди, как Исии. А со мной она встретилась потому, что я для нее как дочка.

Уход из Шестого Сатьяна

1 ноября 1996 года Шестой Сатьян был передан доверительному лицу по делам банкротств. Мне не было где жить, поэтому какое-то время я жила в апартаментах краткосрочного пребывания. Мне хотелось умереть, но при этом я продолжала житьи играть вместе с примерно десятью самана, бывшими вместе со мной. Им всем было 20-30 лет. Они до последнего оставались вместе со мной в Шестом Сатьяне и главным образом занимались руководством семинаров.

После ареста родителей мать передала права опеки надо мной Каяме-сан, которая жила вместе со мной, заботилась обо мне и присматривала за моей учебой.

Однажды примерно в 10 часов вечера, когда все сидели на веранде и играли в карты, внезапно какой-то журналист с большой видеокамерой самовольно распахнул окно и стал нас снимать. Это было настолько неожиданно, что никто ничего не понял, и началась паника. Кто-то, стоявший рядом с окном, закричал: «Это незаконное вторжение! Убирайтесь!» И журналист поспешно удалился. Это было всего один раз, когда кто-то без разрешения проник к нам в дом через окно, однако после этого случая я стала думать, что журналисты способны на все.

Этот журналист пришел, узнав из публикаций, что несколько дней назад я попала в ДТП. В тот день по пути домой я, усталая, спала на заднем сиденье автомобиля. Ехавшее навстречу такси поехало на красный свет, и наш автомобиль резко затормозил, отчего я упала под сиденье и проснулась. Об этом немедленно сообщили в средствах массовой информации: «Автомобиль, в котором ехала третья дочь Асахары Ачари, на таком-то перекрестке попал в ДТП».

Спустя несколько дней я покупала продукты в магазине поблизости от того самого перекрестка, как вдруг меня заметил тот журналист, который снимал репортаж о происшествии. Раньше я говорила, что для защиты своей личной жизни перед камерами я всегда показывалась в курте, однако в тот день я была одета в обычную одежду. Подумав, что нехорошо быть замеченной в таком виде, я накинула капюшон и попыталась скрыться. Однако он все же догнал меня и окликнул.

Это был журналист из телепередачи «Доброе утро!» Он попросил взять у меня интервью. Я ответила, что мы можем поговорить, только он должен дать мне обещание, что не будет использовать в своей передачи запись, когда я убегаю от него, накинув капюшон. Он согласился. Однако не сдержал никаких данных мне обещаний.

Какое-то время у нас не было постоянного места жительства и мы, преследуемые журналистами и полицией, кочевали из одних апартаментов краткосрочного пребывания в другие. Мы смеялись над самими собой, называя себя бродягами.

Жизнь в Иваки

В конце ноября 1996 года, примерно через месяц после того, как мы покинули Шестой Сатьян и вели бродяжнический образ жизни, мы наконец-то переехали в дом в городе Иваки префектуры Фукусима. В этот большой дом с множеством комнат мы смогли переселиться все, кто был вместе после ухода из Шестого Сатьяна и кому некому было больше идти. Каяма-сан тоже переехала с нами.

Когда мы только переехали, это место было не очень приспособлено под жилье. Нас просто обманули, пользуясь состоянием нашей общины, и при заключении договора не сообщили некоторые детали того дома. Например, крыша сильно протекала, поэтому во время сильного дождя приходилось по дому расставлять тазы и ведра для сбора воды. Однако мы принялись за его ремонт и уборку, и постепенно привели его в приличный вид.

В этом доме в Иваки мы зарегистрировали Каяму-сан как хозяйку, а меня как соседку. Она опекала меня, ведя все переговоры с опекунским советом и школами, участвуя в сборах различных документов и т.п. Я совершенно не разбиралась ни в каких документах и была очень благодарна за ее помощь, ведь она освободила меня от многих бюрократических процедур и всегда подробно объясняла, в какие инстанции надо идти и что делать.

В день переезда перед тем, как пойти представляться соседям, мы обсуждали с ней, что им лучше подарить. Сначала была идея подарить сладости, однако мы подумали, что они могут испугаться и решить, что в сладости что-то подмешано, поэтому остановились на маленьких полотенчиках. Однако о моем переезде на новое место уже сообщили в средствах массовой информации, поэтому не все соседи приняли наши подарки.

Когда мы пошли в муниципалитет оформлять документы о переезде, то получили уведомление о моем переводе в среднюю школу. Я была очень рада, что наконец-то смогу пойти в школу. И Каяма-сан тоже радовалась вместе со мной, ведь я так этого хотела. Мы чуть не танцевали от радости.

Но на следующий день нас посетили члены Совета по образованию города Иваки. У меня почему-то защемило сердце, словно чувствовало, что может произойти что-то плохое, и настроение было такое, что хотелось исчезнуть. Они объяснили, что по закону, так как я не окончила начальной школы, то не могу пойти в среднюю. Даже завели разговор о том, что хотели бы поменять уведомление, полученное мною накануне, на уведомление о приеме в начальную школу. Они сказали, что, когда я продолжу процедуры по регистрации, они снова свяжутся со мной, чтобы задать еще несколько вопросов.

Я даже не знала, что в среднюю школу нельзя пойти, не закончив начальной. Я остро ощутила, что ничего не знаю и совершенно беспомощное и невежественное существо. Вместе с этим усилилось желание непременно пойти в школу и узнать общество.

В конце января 1997 года члены Совета по образованию снова вышли со мной на связь и после совета с директором начальной школы провели тест на определение уровня моих знаний. До сих пор я училась довольно слабо, поэтому тест был для меня очень сложным.

В тот день мне рассказали о правилах жизни в школе, дали направление на прохождение медицинского обследования в течение недели, которое нужно было им потом отправить. Они решили, что я начну ходить в школу в середине февраля.

В начале февраля мы отправили результаты медицинского осмотра, но ответа из Совета не пришло. Начался новый учебный год, и только в конце июля наконец-то с нами связались. Нам сказали, что процедура оформления затянулась потому, что местные жители начали движение оппозиции.

Меня зачислили в пятый класс начальной школы. А до этого в течение примерно месяц со мной проводили различные собеседования о школьной жизни и наблюдали за мной. О результатах этого наблюдения был представлен отчет местным жителям.

Мне очень хотелось ходить в школу в тот класс, где учились дети моего возраста. И когда я услышала, что меня собираются отправить в класс детей на три года младше – я испытала разочарование. Дети из пятого класса начальной школы и второго класса средней школы значительно различаются и физически, и ментально. А также я была в растерянности, узнав, о том, что о результатах собеседования со мной докладывалось местным жителям: «Я что, подопытный кролик?..»

В конечном итоге после всех переговоров с Советом по образованию было решено, что я буду обучаться на дому. И если осенью следующего года смогу сдать сертификационный экзамен об окончании средней школы, то на следующий год пойду вместе со своими сверстниками в старшие классы. С этого времени началась моя серьезная учеба для подготовки к экзаменам.

Переезд в деревню Асахи

Когда я переехала в Иваки, мои братья и сестры, жившие в городке Кисарадзу префектуры Тиба, переехали жить в деревню Асахи префектуры Ибараки. Дом предоставил им наш дед. Это была тихая деревушка, где братья и сестры могли спокойно гулять на улице. В этот дом переехали жить не только они, но и люди, которые заботились о них с детства, такие как Какимото-сан. Присматривать за детьми родители поручили второй сестре. Я тоже иногда к ним приходила, хотя мне это и не нравилось. Сначала у меня не было там своей комнаты, но потом мне выделили местечко в коридоре, такого размера, что там едва можно было расстелить одеяло для сна.

Главное неудобство проживания в Асахи было то, что когда собиралась пойти на улицу я, то за мной для охраны всегда выходил кто-то из самана, считая, что мне еще опасно ходить одной. Мне совсем не нравилось, что на меня смотрели только как на дочь своего отца и постоянно сопровождали меня. Поэтому иногда я тайком перелезала через забор и убегала, ночуя на улице, в поле или в лесу.

А бывало, написав записку: «До свидания», я шла пешком до ближайшей станции Хинума, садилась в поезд и ехала до города Мито. Для меня это было большим приключением. Там я не беспокоилась, что посторонние люди будут оценивать меня как «дочь отца» или «сейтайши». Однако мне очень хотелось, чтобы близкие люди признали во мне человека, а не своеобразную принадлежность моего отца, и меня охватывало непереносимое чувство одиночество, когда они обращались со мной лишь как с «сейтайши». В такое время я прятала в пакет канцелярский нож или другие ножи и когда становилось совершенно невыносимо – резала свое тело, тем самым заглушая одиночество.

Отец начал симулировать болезнь?

На первом открытом судебном слушании в апреле 1996 года отец сам открыто излагал свою религиозную систему ценностей, 15 и 28 мая выражал свое мнение по поводу закона об анти-подрывной деятельности, то есть в нем не наблюдалось никаких изменений по сравнению с тем, каким он был до ареста.

Когда я через адвоката передавала отцу, что хочу ходить в школу, он подбадривал меня: «Думаю, тебе будет сложно ходить в среднюю школу. Однако не падай духом и не подавляй этого желания. Просто изо всех сил учись. Ты беспокоишься за свои школьные знания, однако в тебе есть и то, в чем ты более развитая, чем другие школьники, поэтому не теряй уверенности!»

Однако после ноябрьского перекрестного допроса с подсудимым Иноуэ в его состоянии появились странности, и он начал говорить в суде так называемые «невнятные высказывания». Когда это началось, в средствах массовой информации тут же появились статьи о том, что отец игнорирует суд, оскорбляя тем самым жертв инцидентов и их семьи, презирает судебный процесс и симулирует болезнь, боясь смертного приговора.

Когда в феврале 1997 года с отцом встречались адвокаты коллегии по борьбе с подрывной деятельностью, они сообщили, что его психическое состояние неустойчивое и он разговаривает сам с собой, что-то бормоча тихим голосом и посреди разговора погружаясь в собственный внутренний мир. У них никак не получалось с ним пообщаться, и они пытались как-то его вернуть к реальности.

Последнее послание от отца, которое пришло членам семьи, было таким: «Занимайтесь легальной религиозной деятельностью, благодаря чему помогайте японцам в очищении их душ». И начиная с марта того же года адвокаты уже не могли вести с ним переговоры. В то время причиной была представлена версия расхождений отца с адвокатами и говорилось, что мнение отца и курс защиты отличались, и отец отказался от адвокатов и перестал контактировать с ними во время встреч. Я верила в это и начала думать, что политика отца, желавшего остаться религиозным человеком даже если будет вынесен смертный приговор, и адвокатов, которые собирались его защищать, принципиально различались.

Если бы отцу становилось плохо постепенно, в течение нескольких лет, то, наверное, можно было бы поверить, что он действительно заболел. Однако это произошло в течение каких-то нескольких месяцев.

Тот отец, которого я знала до ареста, непрестанно продолжал свою духовную практику. Даже когда он, например, порвал ахиллово сухожилие, он продолжал идти и не прекратил практиковать. Когда в зарубежном аэропорту у кого-то из учеников забирали паспорта – он всегда шел сам и вел переговоры, чтобы их отдали. Он никогда не жаловался, даже в очень плохом физическом состоянии. Если возникали какие-то большие неприятности или нелады – он всегда их снова и снова старался уладить. Такой отец не должен был всего лишь за несколько месяцев заболеть. И пока я не встречалась с ним, я обожествляла его образ: «Несомненно, отец решил, что быть в этом мире больше нет смысла, и поэтому он стал божеством. Видимо, он стал святым, который превзошел все фиксированные идеи этого мира». Но при этом примешивались и другие чувства: «Отец теперь первоочередное внимание отдает практике, поэтому он бросил даже меня, свою дочь…» В то время мне было 13 лет.

Новая встреча с детьми

В это время стали возвращаться к родителям те дети из Аум, которые, попав под санкции «защиты детей», были помещены в консультационный детский центр. До сих пор у меня не было возможности с ними увидеться, но вот в сентябре 1997 года, когда мне было 14 лет, дети пришли ко мне в гости домой в Иваки. В моем дневнике есть такая запись об этом событии.

«После долгих лет разлуки мы опять встретились с детьми из Аум. Внешне все очень выросли. Кто-то вел себя застенчиво, чье-то поведение было показным, кто-то проколол уши и носил серьги, кто-то сделал химическую завивку – все внешне изменились. Но при всем при этом, я думаю, что никто особенно не изменился. Для всех было естественным играть с детьми своего возраста. Но только не для меня… Давно я уже не играла с такой радостью».

Я расспросила их о том, что они ощущали, когда их забрали из Аум. И вот что они рассказали.

«Нас увели так внезапно, и мне было очень страшно. Я была в панике».

«Они называли Аум злом и критиковали, и у меня появилось недоверие к обществу».

«Нас забрали насильно, мы не могли с этим смириться и хотели что-то придумать, чтобы сбежать. Но не получилось…»

«Я хотел показать свое несогласие и устроил голодовку».

Все эти дети были разного возраста, но у них было чувство единства. Наконец-то мы могли вместе собраться и встретить новый 1998 год или же поиграть вместе в токийском Дворце молодежи. А также мы собирались на встречу в парке.

Были дети, чьи родители после всех тех инцидентов и обысков ушли из Аум, поэтому ушли и дети. Но были и дети, которые по своему желанию остались верующими Аум. Также были дети, у которых не было другого выбора, кроме как остаться в Аум, потому что их родители тут остались. Я думаю, что тем, кто остался только из-за родителей, было особенно тяжело. Потому что, когда они, например, делали маникюр или красили волосы – взрослые из Аум тут же делали из этого проблему.

Сама я, несмотря на сильное желание, не могла ходить в школу. А если бы пошла – средства массовой информации непременно начали бы меня снимать, поэтому я думала, что, наверное, пришлось бы ходить в школу в курте. Однако других детей не преследуют журналисты и они могут спокойно учиться, поэтому это ведь естественное желание в их возрасте – следовать моде.

Я чувствовала, что взрослые из Аум не понимали своих детей, посещающих школу, критиковали их лишь за внешний вид и насильно пытались привить систему ценностей Аум. Аумовские дети в общине считались «сверхчеловечеством» и их стремились воспитать «великими душами». Во мне всегда ожидали увидеть образ «сейтайши», другие дети тоже подвергались различному давлению. Возможно, это повлияло на то, что одна девочка из аумовских детей забеременела в старших классах, а некоторые прогуливали школу. Я чувствовала, что многие из них испытывают сложности.

Даже сейчас я помню каждого из них. В настоящее время среди детей, воспитанных в Аум, есть и те, кому приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы просто свести концы с концами, но также я слышала, что кто-то возглавил фирму, кто-то стал дипломированным бухгалтером, кто-то работает банковским клерком, кто-то ведет счастливую семейную жизнь.

Надеюсь, когда-нибудь я смогу обсудить с ними тот опыт, который мы вместе получили в Аум. Оглядываясь на себя и на аумовских детей в прошлом, я понимаю, что жить среди других детей очень сложно, будучи связанным какими-то религиозными ценностями. Несколько лет назад один из бывших детей Аум рассказывал: «Я вступил в Алеф (община-преемница Аум Синрике), однако ни за что не приведу туда своих детей до тех пор, пока они не смогут принять самостоятельное решение. Мои родители привели меня в Аум в таком состоянии, когда я ничего не понимал. Поэтому поразмышляв об этом, я решил так не поступать». Слушая эти его слова, я ощущала глубину его душевной раны.

Заседания Совета старейшин

Иногда Совет старейшин собирался на заседания. В то время каждый сейгоши в общине был ответственным за свое подразделение и не разрешалось вмешиваться в права и обязанности друг друга. Заседания Совета старейшин должны были быть местом, где все совместно обсуждают общие дела общины. Но в действительности каждый заботился лишь о пользе своего подразделения и не хватало взгляда на перспективы развития всей общины в целом.

С детских лет я привыкла наблюдать, как деятельность общины проводит отец, поэтому ощущала несоответствие того, что делали сейгоши. Отец думал о пользе всей общины в целом, и я видела, что порой ему для этого приходилось делать даже то, что не хотелось. Поэтому и я старалась понять и принять даже то, что мне не нравилось, хотя у меня не было уверенности, что так же смогут поступать другие лидеры общины.

Отец всегда показывал на собственном примере окружающим людям, как ведут себя те, кто занимает более высокое положение (имеет более высокий уровень). Например, он работал больше всех, регулярно занимался практикой, а подношения божествам ставил на первое место, нежели свои личные нужды. Он считал особенно важным делать подношения божествам, и, несмотря на занятость, уделял этому несколько часов в день.

После инцидентов те новые люди, которые взяли ответственность за деятельность общины, не были особо близки с отцом раньше и поэтому не были знакомы с его образом действий. То, что для меня было само собой разумеющимся, для сейгоши не всегда было таковым, и из-за этой разницы в восприятии я испытывала страдания. Перед тем, как пойти на собрание Совета старейшин, я иногда писала всвоем дневнике, предостерегая себя от того, чтобы начать настаивать на своем мнении: «Уже в мое отсутствие их интересы столкнулись. Если в этом состоянии спора еще, и я выскажу свое мнение – положение вообще станет безнадежным». 

Я желала, чтобы в условиях усиления внешнего давления мы могли как-нибудь все же объединить свои усилия.

Эти собрания бывало продолжались свыше 12 часов, но всем так и не удавалось прийти к одному мнению. Сейгоши, шутя, даже называли их «бесконечными обсуждениями». У меня и сейчас есть сомнения, были ли вообще приняты какие-то решения на этих заседаниях.

И я, будучи председателем Совета, не могла ничего изменить и никак повлиять на ситуацию с общиной. Сейгоши давили на меня, чтобы я как-то влияла на общину. Но одновременно с этим они также подавляли мои попытки. Проблемы, которые выносились на обсуждение Совета старейшин, были сплошь сложнейшие даже для взрослых. На заседаниях возникали споры и я, не знавшая, что будет «правильным», не могла высказать своего мнения. И, разумеется, была неспособна подвести итоги дискуссий. Мне приносило отвращение присутствие на этих собраниях, поэтому я стала отказываться приходить и иногда сейгоши приходилось осаждать мой дом в Иваки.

На самом деле если бы у кого-то – нет, именно у меня – была бы решимость взять на себя ответственность – то такая ситуация должна была измениться. Однако все боялись и избегали ответственности.

Совет старейшин просуществовал примерно три с половиной года с момента образования в 1996 году до прихода Дзею в конце 1999 года.

Побег в Аомори

В марте 1997 года отец перестал отвечать во время встреч с адвокатами и принимать периодически отправляемые ему старшей дочерью передачи. То, что отец отказался участвовать в судебном разбирательстве и даже не принимал передач, очень расстраивало меня.

Примерно в 1998 году адвокаты подумали, что если они придут на встречу с отцом с его младшими дочерьми, то он, вероятно, ответит. Поэтому они обратились в суд с просьбой разрешить эту встречу, и суд разрешил. Но когда они пришли в Токийский дом предварительного заключения с детьми – общение с отцом все равно не состоялось.

Услышав, что отец не общался на встрече даже когда там были младшие дочери, я подумала: «Он не встречается с нами не потому, что у него противоречия с адвокатами. Отец уже не интересуется нами. Он уже не хочет жить. Ему все равно, что будет с нами». У меня появилось чувство, что отец нас бросил. «Но почему? Может, потому, что я не пришла на эту встречу? Может быть, я недостаточно ценила отца? Может мы не сможем больше встретиться? Если так, то как бы я хотела, чтобы и меня взяли на ту встречу! Ведь мы же всегда были вместе! А после смерти мы сможем встретиться?..» Я обвиняла себя в том, что недостаточно ценила отца и непрестанно продолжала задавать самой себе подобные вопросы.

Когда я жила в Иваки, в то время была популярна одна песня, услышав которую, меня даже сейчас охватывает тягостное настроение. Это такое чувство, словно человек ото всех отдалился и всеми брошен. Эту песню «К ночному небу» я часто включала, когда, не в состоянии терпеть страдания, я одна убежала в Аомори. Хотя я и говорю «убежала», однако отель для меня заблаговременно сняла самана Юмото-сан (вымышленное имя), которой в то время было около 40 лет. В Иваки я достигла состояния, когда психологически была буквально загнана в угол, поэтому в марте 1998 года, незадолго до моего 15-летия, тайком от всех я поднялась на гору и покинула дом.

Через некоторое время я помню, что, плача, позвонила самана, которые жили в Иваки, потому что обещала это сделать, и из их трубки раздалась мелодия песни «Вернись!» Все они были так добры ко мне…

В то же время, ища возможность пойти в школу, я подала документы на участие в курсах для подготовки школьников к средней школе. Весной по возрасту я должна была бы уже пойти в третий класс средней школы, поэтому я подала заявку на поступление на два класса ниже, ведь лишь такими были мои школьные знания. Помогла мне в этом та же Юмото-сан, которая уважала мое мнение и стремилась меня понять. Она помогла собрать документы, бронировала отель, посоветовала курсы, на которые можно пойти и которые располагались поблизости от моего места проживания. Она помогала мне найти пути соприкосновения с обществом.

Эти курсы по подготовке к школе были в Аомори, о чем никто не знал: ни люди из общины, ни средства массовой информации. Мы все делали скрытно, и я надеялась, что там уже никто не будет видеть во мне ту самую «Ачари». Юмото-сан была гораздо старше меня по возрасту, но всегда относилась ко мне как к равной.

А сейчас я представлю несколько записей из моего дневника того времени. Они все написаны хираганой и с множеством ошибок, что говорит об уровне моих знаний.

18 марта 1998 года

Наконец-то я это сделала. Хотя я уже делала это не раз. Убежала из дома. Но чувства освобождения почему-то нет. Или мне это кажется? Меня мучит вина перед всеми. Как глупо. Мне хотелось, чтобы обо мне беспокоились. Действительно глупо. Мне хотелось выискать смысл моего существования. Я полная дура. Если обо мне будут волноваться – это совсем не значит, что я им нужна. Если бы время можно было вернуть…Но уже поздно – прыжок сделан!

Очень стыдно, но я постоянно искала смысл своего существования. Нужный ли я для других человек? Признают ли меня таким же человеком, как и все? Не как «дочь отца», не как «сейтайши», а как отдельную личность. Я беспокоилась, веря в то, что если я покажу настоящую себя, не играющую роль сейтайши, то меня непременно все возненавидят.

Мне хочется прикладывать усилия, но никак не получается. Я почти каждый день в таком состоянии. Я хотела постараться и стать сильной. Я не хотела ни в чем проигрывать. Но сейчас стоит только на немного выйти на улицу – тут, же устаю, поэтому подолгу нахожусь в отеле.

27марта

Я проиграла? Не хочу проигрывать! Не проиграю! Я буду учиться! Впредь – еще больше старайся! Не проиграй! Я думала, что у меня больше знаний по родному языку для уровня третьего класса средней школы. Но я не знала многих правил орфографии и грамматики. Хотя это естественно… Я знала, что не справлюсь, и все-таки жаль… Больше не проиграю! Ни за что!

А еще я проиграла дурацким (как я думала) поп-идолам. Они-то, наверное, как бы им ни было грустно – продолжают работать! Видно, как они сполна отдаются своему делу!

28 марта

Посетила обсерваторию. Как хорошо, что смогла просто общаться с людьми! Сделала две фотографии в фотобудке.

Я постараюсь и поступлю в старшие классы школы! Ох, уже целый день стараюсь… Надоело! Как это надоело!..

Мне всерьез хочется поговорить с каким-нибудь поп-идолом из бой-бэнда… Это, наверное, невозможно?.. Очень нравится группа V6[4]… Как они классно танцевали!

Прочитав в своем дневнике о том, что хотела встретиться и поговорить с V6, я была удивлена. Я вспомнила, что в то время посмотрела их выступление с песней «Любовь» и была поражена тому, как они старались. Я хотела их спросить: «А вы когда-нибудь хотели умереть? Когда вы хотите умереть, как вам удается восстановиться?» Мне казалось, что все люди в этом мире терпят желание умереть и продолжают жить, поэтому я очень уважала их, глядя, как они радостно танцуют.

Когда я вернулась домой после побега, я написала стихи, где были строчки «Все на свете хотят умереть». Когда я показала эти стихи Каяме-сан и спросила ее мнение, она ответила: «А я не вовсе не хочу умирать. И вообще в этом мире не очень-то много людей, которые хотели бы умереть, разве не так?» Я была поражена ее ответом. С малых лет я подавляла в себе это желание, и впервые узнала, что это чувство не общее для миллионов людей.  

Иногда я смотрела конкурсы исполнителей эстрадной песни NHK и другие телевизионные передачи. V6 и другие исполнители с телеэкранов были единственными представителями моего поколения, с которыми я могла «соприкасаться». Но для этого «общения» не было иного способа, как читать и слушать их интервью по телевизору или в журналах, или узнавать то, что о них рассказывали журналисты. Но я чувствовала противоречия в том, что передавали в средствах массовой информации. Ведь и обо мне разве информация была правдивой? И, тем не менее, я не могла остановиться и продолжала смотреть подобные передачи.

В конечном итоге, я стала ходить на подготовительные курсы и примерно десять дней провела в одиночестве, живя в том месте, которое для меня подготовила Юмото-сан, и снова осознала, что у меня ничего нет. Я мечтала стать обычной школьницей, но этот образ отличался от того, что было в действительности. Среди тех школьников я, 14-летняя, будучи большой и толстой, выглядела со стороны весьма необычным существом.  

Тем не менее, я наслаждалась этим временем в одиночестве. Тем, что один человек ничего не может. Тем, что что бы я ни делала – не могла быть удовлетворена. Тем, что не удавалось ни с кем подружиться. Тем, что не получается стать обычной школьницей. Вот всем этим…

По окончании курсов я раздумывала, возвращаться ли домой, и все же решила вернуться в Иваки. По своей воле я убежала из дома, по своей воле и вернулась. По пути назад я остановилась в Сендае, где Юмото-сан организовала мне встречу. С ней было еще два человека. Мы остановились ночевать в крошечной комнате гостиницы. И в тот вечер о многом разговаривали: о жизни, о смерти, о будущем, о том, действительно ли нужно возвращаться. На следующий день я пошла купить сувениры перед возвращением в Иваки.

Выселение и экзамен

В 1997 году, когда мне было 14 лет, дом в Иваки, где я жила, был продан на аукционе банку Himawari Shinkin, поэтому в сентябре 1998 года нас решили выселять. Для других самана было определено место переселения, а для меня нет. И тогда мне пришлось поехать в деревню Асахи, где у меня была своя комната и где жили мои братья и сестры.

В конце лета этого года я начала подготовку к сдаче сертификационного экзамена средней школы, и продолжала также упорно учиться, переехав в Асахи. Мне помогали учиться не только Каяма-сан, но и Кавада-сан (вымышленное имя), которая жила в Асахи и обучала моих сестер, и другие люди. Кавада-сан стала сопровождать меня и во время еды, и во время игр. Она обладала очень выдержанным характером, внутренним стержнем и была беспристрастной по отношению к окружающим явлениям. Постепенно она становилась для меня человеком, рядом с которым я чувствовала успокоение.

На этот раз я была нетерпелива. Я думала, что если пропущу старшие классы, то уже, вероятно, не получится испытать тот опыт школьной жизни, который мне так хотелось испытать. Я училась с таким настроем, словно стояла на краю утеса. Я поглощала различные учебники и задачники, начиная с третьего класса начальной школы. От такого огромного объема информации голова часто распухала, и я переставала что-либо соображать. Сидя в прострации, я думала: «Ничего не понимаю…» Но стоило поспать и проснуться – опять могла продолжать учиться. Я чувствовала, что для того, чтобы выученное содержание уложилось, просто необходимо время.

Все же, хотя я прикладывала огромные усилия, понятия плюса и минуса в математике почему-то совершенно мне не давались.

Наступил ноябрь и приблизился день сдачи экзамена. Я беспокоилась, сдам я его или нет. Сжимая в руке нож, я плакала и продолжала готовиться до самого утра. Я думала, что если не сдам, то ничего не останется, как умереть…

День экзамена. Я всем своим существом ощутила заботу обо мне окружающих. Старшая сестра сделала мне роскошный обед, чтобы я могла его взять с собой. Вторая сестра и Каяма-сан проводили меня до здания, где проводился экзамен. Сестра уже сдавала такой экзамен, поэтому, чтобы подбодрить меня и успокоить, рассказывала о своем опыте и о том, какие примерно там были задания. Из-за излишнего напряжения мое лицо было очень бледным. Это был первый экзамен в моей жизни.

Сестры и братья написали мне специальное письмо-оберег с пожеланием сдать экзамен. Особенно меня впечатлили слова «Старайся!», написанные неумелой рукой младшего братишки.

Помимо английского языка, по другим предметам пришлось изрядно подумать, выбирая ответ, но все-таки, как-то удалось заполнить. Однако я практически не готовилась по английскому, поэтому не смогла решить ни одного задания.

И все же в декабре я получила уведомление об успешной сдаче. Я была воистину счастлива. Ведь у меня был комплекс, что я не могу учиться, и к тому же самоуничижение, что неспособна прилагать усилия. Думаю, этот успех был результатом непосредственной и опосредованной поддержки всех моих близких и друзей и плодом моих собственных усилий.

Итак, я получила аттестат о законченном среднем образовании, поэтому могла продолжать обучение, готовясь к вступительным экзаменам в старшие классы. В феврале и марте 1999 года я пыталась два раза сдать эти экзамены, но, к сожалению, не смогла.

Немного вернувшись назад, замечу, что осенью 1998 года Каяма-сан нашла для меня новое место жительство в Токио, район Хатиодзи, чему я была искренне рада.

Жесткое оппозиционное движение

Примерно в июне 1999 года мои братья и сестры переехали в городок Отавара префектуры Тотиги. И в Отавара, в отличие от деревни Асахи, прошло жесткое оппозиционное движение местных жителей. Люди швырялись алюминиевыми банками с каким-то содержимым, использовали острые шипы makibishi, которыми, как говорят, пользовались ниндзя, и прокалывали шины машин, были раненые, попавшие под грузовики вторгнувшихся представителей левого крыла, которых увезли на скорой помощи. Это просто чудо, что никто не погиб.

Это оппозиционное движение произошло по инициативе правительства Отавара, и было направлено против скоплений мусора и отходов жизнедеятельности человека, а также местные жители препятствовали строительству Токийской электростанции.

В то время не только в Отавара, но и по всей стране распространились оппозиционные движения против Аум. Даже в мирной деревушке Асахи прошла демонстрация, на которой люди шли с плакатами «Аум, умри!», «Убирайтесь!» и другими.

Мне было тогда 16 лет, я жила с Каямой-сан в Хатиодзи и за моим обучением присматривала Кавада-сан. Как-то я пришла в гости к своим родным в Отавара и увидела, что моя вторая сестра ужасно утомлена. И не только она, но и у всех было что-то вроде невроза.

В средствах массовой информации говорили, что местные жители боятся Аум, однако мне это было непонятно. Они в громкоговорители продолжали выкрикивать: «Напоите зарином детей Асахары!», «Убейте!» Разве такое могут говорить тем, кого боятся? Вот под такую «колыбельную» им приходилось засыпать…

Беспокойство по поводу применения к Аум нового закона

Летом 1999 года в СМИ начались дебаты о том, что нужно спасать детей Асахары из Аум. Это вызвало панику у Какимото-сан и других людей, которые заботились о моих братьях. Они обратились ко мне и моей второй сестре, чтобы мы провели экстренное заседание Совета старейшин и поставили вопрос о том, что лучше, если община публично извинится перед обществом и начнет выплату компенсаций пострадавшим.

И я, и моя вторая сестра испытывали сомнения насчет выплаты компенсаций и извинений с целью выживания. Мы считали, что общество вряд ли поверит, если мы с такой мотивацией начнем подобную деятельность, поэтому отказались. Также, как дочери отца, нам не хотелось делать того, что было бы пренебрежением к воле отца, который настаивал на своей невиновности. Тогда они обратились к старшей сестре, которую раньше критиковали как «жесткую и упрямую, с которой невозможно разговаривать».

В ответ на усилившуюся оппозицию граждан началось движение за применение к Аум Синрике новой редакции закона об анти-подрывной деятельности, который назывался «Закон об урегулировании деятельности организаций, совершивших неизбирательные массовые убийства». В общине прошел слух, что в случае его применения, как и в прошлый раз, встреча более двух членов общины будет расцениваться как сходка и их могут подвергнуть аресту. К декабрю 1999 года это движение набрало силу, что привело к беспокойству многих членов общины, и путаница внутри организации стала нарастать. Я поговаривала: «Если все потеряю – стану-ка я бродягой».

Сейгоши, у которых и так изначально было много разногласий, по мере увеличения беспокойств стали спорить еще ожесточеннее. Мы все боялись неопределенного будущего, и душевное состояние было разбалансированным. Однажды перед самым началом Совета старейшин, Ниномия-сан ушел с криком: «Да я раздавлю такую общину!» То есть община находилась в таком состоянии, что люди, ответственные за нее, сами же грозились ее «раздавить».

Я не знаю, что там произошло, но группе Какимото-сан удалось уговорить старшую сестру, и под ее руководством началось рассмотрение идеи об извинениях и компенсациях. Все это делалось под видом, что получено согласие тогдашних религиозных лидеров общины, наших младших братьев. Старшему из них было в то время семь лет, а младшему пять.

Сейгоши тоже, видимо, считали, что благодаря извинениям и выплатам компенсаций станет возможно избежать применения к Аум нового закона. И на Совете старейшин было принято решение приступить к выполнению. Но старшая сестра заметила: «До сих пор мы отказывались от извинений и компенсаций, поэтому если внезапно начать извиняться – общество нас не поймет. Необходимо внимательно рассмотреть, в отношении кого извиняться, и какие изменения провести в общине после этих извинений. А для этого нужно сначала успокоить членов общины, как следует провести переговоры между собой и последовательно и планомерно продвигаться».

Однако, в преддверии надвигающегося применения нового закона, образ действий, предложенный старшей сестрой, не приняли. В Совете старейшин даже стали раздаваться такие мнения: «Надо просто скорее принести извинения! Если мы быстро не извинимся и к общине применят новый закон, в этом будет виновата Дурга (старшая сестра)!»

Старшая сестра тоже стала еще сильнее противостоять сейгоши, и ситуация разворачивалась в неблагоприятном направлении. Я и вторая сестра вместе с несколькими сейгоши, которые изначально не любили никаких ссор и борьбы, попытались как-то избежать раскола между старшей сестрой и другими сейгоши, но нам ничего не удалось.

С этого времени старшая сестра перестала присутствовать на Совете старейшин, а в ее состояние начали происходить изменения. Она стала общаться в невидимом глазами мире с отцом, который единственный ее понимал. Она рассказала это мне, смущаясь и радуясь: «Вот если делать так, то становится возможным с ним разговаривать!» – и объяснила мне особый способ для такого общения. Я не знала, правда это или нет, но если правда – то мне даже немного завидно, и в, то, же время — это так прекрасно! Я тоже любым способом хотела бы общаться с отцом!

От отца в то время не было никаких посланий, и узнать о его состоянии можно было только из средств массовой информации и от людей, которые посещали слушания в суде. В то время «невнятное бормотание» отца, начавшееся в 1996 году, прекратилось, и я чувствовала невыносимую боль, думая, что отец меня бросил… Мне казалось, что если я хотя бы раз приду в суд и увижу его – весь мир изменится и ко мне вновь вернутся силы для жизни. Однако я верила, что переданные мне слова отца были реальностью: «Опасно, поэтому не приходите!» – и старательно их соблюдала.

Однажды Ниномия выступил по телевидению и одним из виновников того, что община не может извиниться и выплачивать компенсации, назвал старшую сестру. У старшей сестры, которая до сих пор старалась поддерживать целостность общины и с помощью компенсаций и извинений стремилась защитить общину – была полностью выбита лестница из-под ног. После той передачи сестра еще больше изменилась. В ее речи появились необычные выражения, словно она героиня какого-то фантастического романа, и уже не всегда можно было общаться с ней на простом японском языке. Например, она говорила: «Кали (вторая сестра)! Ты находишься посреди света и тьмы!» и т.п. А также она делала звукозапись речей, которые произносила в бессознательном состоянии, потом их прослушивала и следовала указаниям, которые там были. Вот в таком она находилась состоянии.

С другой стороны, вторая сестра говорила, что активно занимается практикой оннэцу (погружение в горячую воду высокой температуры). Она физически была слабой, и раньше случалось, что, когда она даже просто погружалась в горячую воду – тут же теряла сознание. После каждого оннэцу у нее сводило судорогой мышцы рук, а в худших случаях – мышцы рук полностью твердели. Однажды она пошла на открытое судебное слушание отца. Причину она объяснила так: «Хочу повидаться с ним перед смертью». Сестра тоже находилась в тяжелом душевном состоянии.

Посреди всех этих событий старшая сестра, которая жила в Отавара, сказав, что это «на время», забрала старшего брата с собой в деревню Асахи. И это привело в итоге к событию, который СМИ публиковали как «Инцидент в Асахи» и говорили, что я это я увела старшего брата.

Критика от руководства

В 1999 году, когда мне исполнилось 16 лет, мне очень захотелось освободиться от титула «сейтайши» и ответственности быть председателем Совета старейшин. Об этом я посоветовалась с Каямой-сан и Кавадой-сан. Я стала думать, что для освобождения от всех званий и жизни обычной жизнью, мне ничего не остается, как выйти из общины, где я была воспитана. Конечно, мне не хотелось со всеми расставаться. А еще я сожалела, что не смогла защитить общину отца.

Однако тогда я совершенно не знала, что мне делать в качестве председателя и в качестве сейтайши. С другой стороны, меня мучила идея, что я должна что-то сделать для той общины, которую поручил отец, и я всё «собиралась» это сделать. Но, не избавившись от своих страданий, я не могла брать на себя страдания других. Мне хотелось получить опыт окружающего мира, я мечтала пойти в школу, но даже эти мечты уже поблекли. Мне не довелось ходить в школу и вообще я не могла по-настоящему посетить ни одно учебное заведение, и мне казалось, что у меня получится даже просто жить и где-то работать. Мое лицо было слишком узнаваемо, и когда я просто приходила в магазин за покупками, то люди иногда вызывали полицию. Не было у меня и постоянного места жительства. Я не знала, как же мне выйти в мир.

Когда я сообщила сейгоши на собрании Совета старейшин, что мне лучше уйти, они сразу же рассердились: «Ты не думаешь о верующих и самана», «В тебе нет любви». И от этих слов «В тебе нет любви» я очень долго страдала. Мне не казалось, что сейгоши только и думают о счастье каждого верующего и самана и том, чтобы сохранить общину. И мне виделось, что именно по этой причине продолжалась череда несчастий. Я думала, что сейчас больше всего нуждаюсь в спасении я сама. И если я сама не стану счастливой, то и близкие мне люди не станут счастливыми.

У меня не было внутренних противоречий с учением «Именно в момент собственных страданий нужно думать о счастье других». Однако мне казалось странным отворачиваться от факта собственных страданий и спасать других. Есть ведь четкое отличие тех, кто спасает, от тех, кого спасают. Я нахожусь в положении спасаемого, и о спасении мне нужно думать именно с этой позиции. И, прежде всего, я не понимала, что же такого выдающегося есть во мне или в других сейгоши.

Также были сомнения касательно продолжения деятельности филиалов. Нужно ли расширять общину? В то время в общине продолжали оставаться лишь те, кто сохранил веру, и мне казалось, что лучше не заниматься расширением общины. Мне казалось, что все страдают и находятся в неопределенности. Даже в свои страдания страшно вглядываться, как же в таком состоянии увеличивать число верующих? После многочисленных рейдов и обысков есть ли смысл без отдыха продолжать заниматься деятельностью? Ни инциденты, ни наше будущее – внутри общины невозможно было обстоятельно обсудить.

Если в общине покажешь свою слабость – то тебя только раскритикуют, и даже члены общины тебе не верят. Среди младших по положению людей было много добрых и дружелюбных, но среди тех, кто считался старшими по положению, добрых людей особо-то и не было. Лишь только замечали мои недостатки – сразу же начинали нападать. Лишь стоило сказать: «Хочется умереть» – сразу же это воспринимали как «сейтайши стала странной», и на мои «SOS» отзывались совсем немногие. Тем не менее, я и сейчас никого не осуждаю. Каждому по-своему было тяжело, каждый по-своему был загнан в угол.

В 1999 году, когда встречаться с людьми для меня стало большим стрессом, я виделась лишь с Каямой-сан и Кавадой-сан. Мне казалось, что СМИ, полиция и все общество в целом не желает позволить мне просто жить. Я даже думала, что если я признаюсь, что сама моя жизнь – это грех, может быть, кто-нибудь наконец-то убьет меня? Также накопился гнев, что я пришла к такому состоянию, потому что до сих пор еще жива. Я неоднократно думала: «Трусиха и слабачка! Почему ты еще до сих пор не умерла? И сегодня еще жива. Еще пожалеешь, что сейчас не умерла!»

Полицейские рейды, убийство Мураи, арест отца, отказ зачисления в школу, Совет старейшин, чувство вины из-за семинара, выселение из Шестого Сатьяна и из дома в Иваки, оппозиционное движение местных жителей – одно за другим происходили события, приносящие страдания, и я уже не могла встать на ноги и ободриться.

Блуждания между жизнью и смертью

Конец 1999 года. В тот день я возвращалась с какой-то встречи. Я не помню точно, но, кажется, это было собрание Совета старейшин. Мое душевное состояние было тяжелым, и я подумала, что нужна уверенность в том, что в любой момент могу умереть. Я решила купить в аптеке большое количество таблеток от простуды. Сначала я думала купить это в аптеке супермаркета, но в итоге купила в маленьком аптечном киоске. Машину вела Кавада-сан. Она зашла в супермаркет и никак не возвращалась. Я нетерпеливо и с силой распахнула дверь машины и забежала в аптечный киоск, бросившийся в глаза. Там я собрала с витрин все имевшиеся таблетки от простуды и подошла к кассе, волнуясь, что меня могут остановить. Так я смогла все их купить.

В тот день, накупив лекарств, я с чувством глубокого удовлетворения легла спать. Теперь моя жизнь в моих руках. Я обрела чувство безопасности от того факта, что теперь, когда я сама захочу остановить свою жизнь – я смогу это сделать.

И вот примерно через неделю я была загнана в положение, когда подумала: «Все, теперь уже точно не могу жить!» Поводом была ссора с одним человеком, после которой я почувствовала, что теперь уже мне конец. Причина ссоры была весьма тривиальна, и я даже не помню точно, как она произошла. Сейчас я думаю, что эта ссора была только поводом, а настоящая причина проблемы была во мне самой. После ареста отца я постоянно думала, что когда-нибудь отец вернется, и непрестанно его ждала. Но наступил предел. Я хочу вернуться к отцу! Там тихо, спокойно, тепло и чисто…

Я не знаю, что есть правда, что есть истина. Я старалась изо всех сил, но что бы, ни делала – сплошные неудачи. Я ничего сама не могу. Если так продолжится – я сойду с ума. Возможно, это уже произошло… Я ничего из себя не представляю, и с этим нужно что-то делать. Но ничего невозможно, пока я жива. Я не должна жить.

Такие эмоции сотрясают мое тело. Тело дрожит. Пот такой, что, словно я прямо в одежде стою под душем. Не могу дышать. Тело онемело. С неясным сознанием я раскрываю упаковку с лекарствами. Хорошо будет вот так постепенно заснуть и умереть… Одна упаковка, вторая упаковка… Пятая упаковка.

Я налила доверху стакан воды в 500 миллилитров и постепенно ее пила, запивая таблетки. Я не хочу больше страдать. Вот к чему я пришла, живя так, как до сих пор. Больше так жить невозможно. Если сейчас не умру – потом пожалею. Я пила таблетки с подобной уверенностью. Сдержала рвоту. И в таком состоянии потеряла сознание.

Но я не умерла…

Сознание опять вернулось…

Когда я проснулась, то зарыдала. Почему мне не дали умереть? Это был не гнев на кого-то, это было отчаяние. Из-за таблеток прихватило поясницу, и я не могла двигаться. Затем я снова потеряла сознание. Когда сознание вернулось, я испытала мучительную боль. Мое тело было словно не моим.

Когда я очнулась в очередной раз, прошло значительное время. Возможно потому, что ушла энергия, но я в каком-то смысле ощутила внутреннее душевное удовлетворение. Так я прожила неделю, терпя боль в теле, но удивительно, что за эту неделю, ни разу не возникало желание самоубийства. Может быть, физически было так тяжело, что я неспособна была даже думать.

Однако было смятение. Раз уж я осталась жить, то надо думать о будущем. А это было тяжело. В голове никак не укладывалось противоречие между жизнью и смертью. Когда я думала умереть, то находилась в прострации. А когда думала о жизни, то возникало смятение. Я не видела никакого пути в своей жизни. И продолжала блуждать между жизнью и смертью. Никак не могла найти путь в жизни. После ареста отца не было ни одного дня, когда бы я думала о том, как хорошо, что я живу.




[1] Японское научно-фантастическое аниме жанра «космическая опера» о приключениях команды поднятого со дна и переделанного в космический корабль крейсера времен Второй мировой войны «Ямато».
[2] Духовное имя Ваджратикшна.
[3] Духовное имя Ассаджи.
[4] Японский бой-бэнд (идол-группа), созданный агентством Johnny&Associatesв 1995 году.

Отправить комментарий

Имя

Электронная почта *

Сообщение *