Глава 3. Инциденты и арест отца

На фотографии: осень 1991 года, на воздушной подушке, сделанной в Аум. Только что эта воздушная подушка сломалась, поэтому в волосах отца можно видеть пыль. На заднем плане – Хидео Мураи, контролировавший процесс создания этого механизма.

Вступление

27 июня 1994 года в городе Мацумото префектуры Нагано в результате распыления зарина погибло 8 человек и было 600 пострадавших. Сообщалось, что первым подозреваемым в этом инциденте был пострадавший там Йошиюки Коно[1].

В то время я буквально кожей начала ощущать необычное напряжение, которое все больше захватывало общину. Это уже была не та община времен публикаций журнала Аум «Махаяна», где главным образом помещались переводы буддийских сутр, рассказы об опытах в практике и религиозные учения. Теперь стали печататься журналы, содержание которых еще больше нагнетало ощущение всеобщего кризиса.

Видео тоже стали делать с такими названиями как «Борьба или разрушение?» А в журналах для широкой общественности, таких как «Ваджраяна Сачча»[2] рассказывалось о том, в каких условиях мы находимся. И там все чаще начали использовать слова «заговор» и «борьба».

В видео «Борьба или разрушение?» исследовались исторические факты деятельности Соединенных Штатов и делался вывод, что единственный выход, чтобы не быть убитыми Америкой – это борьба. Говорилось, что Соединенные Штаты доминируют над Японией, и американцы относятся к японцам как к домашним животным. И если оставить все так, как есть, неизвестно, что случится. Поэтому Японию и весь мир нужно освободить от Америки. Печатались и другие статьи с подобным содержанием.

Также в публикациях общины стали часто фигурировать слова «свободные масоны», «еврейский заговор», «Армагеддон (последняя война)». Видя и слыша это, я думала: «Что-то грядет…» Насколько я помню, вся организация в то время жила лишь краткосрочными перспективами, не задумываясь о более отдаленном будущем, то есть складывалось впечатление, что она стала близорукой.

Например, самана говорили верующим, что во время Армагеддона все долги будут списаны, поэтому рекомендовали им брать в долг и делать пожертвования общине. Организация настолько быстро разрасталась, что не ставилось никаких целей на год, планы и цели менялись примерно каждые три месяца. Естественно, это приводило к еще большему пренебрежению по отношению к обществу.

С конца 1994 по 1995 год часто бывали дни, когда мое тело не слушалось меня. Например, я хотела помочь слепому отцу или же поставить подношения божествам на алтарь, но никак не могла заставить себя подняться, в теле ощущалась слабость и вялость, и я просто засыпала. Когда я выходила на улицу и вела отца до машины, то сев в машину, сразу же засыпала. По приезду в место назначения – я там снова засыпала. Когда отец заканчивал свои дела, я вела его в машину и на обратном пути опять спала. И так повторялось постоянно. К тому же у меня часто была кровавая мокрота, на коже высыпал атопический дерматит, шла кровь из носа и поднималась высокая температура. Подобные симптомы были и у многих других самана, поэтому я начала подумывать, что не исключено, что ядовитые газы, о которых часто говорит отец, – это правда. Каждый день мы пили антибиотики и ставили капельницу.

17 января 1995 года в Кобэ произошло большое землетрясение. В то время мы собрали большой грузовик с разными вещами и вместе с отцом поехали в место происшествия. Видя там разруху и упавшие здания, я не могла поверить своим собственным глазам.

В том же году 28 февраля произошел инцидент, связанный с пропажей главы нотариального офиса Мегуро, Кариям Киеси, который был похищен на улице в квартале Синагава.

В предчувствии обысков

С того времени как в аэропорту перед перелетом в Индию я играла с Йосихиром Иноуэ, у меня сохранялись к нему очень хорошие чувства. Однако постепенно это впечатление о нем менялось. Иноуэ стал мешать людям, которые приближались к отцу. Даже если отец звал какого-то человека, то когда он приходил, Иноуэ не давал ему сесть, и этот человек вынужден был стоять во время разговора. Он мог даже оттолкнуть его.

Иногда я слышала, как они с отцом переговариваются. Отец говорил: «Ведь так нехорошо поступать!» На что Иноуэ отвечал: «Нет, все в порядке. Нет никаких проблем. Уже нужно быть наготове!» и т.п. В конечном итоге, отец говорил: «Вот как? Ну, если тебе так хочется – поступай, как знаешь…»

У Иноуэ была развитая сеть информирования. Однажды он сказал отцу, что скоро в общину прибудет полицейский рейд, и эта информация достоверна. Он слышал от знакомых из полиции и Сил Самообороны, что, если мы окажем сопротивление – приказано нас убивать.

Когда этот полицейский рейд действительно пришел, отец сказал самана: «Не оказывайте сопротивления. Если будете сопротивляться – в вас начнут стрелять». А еще раньше отец рассказывал на лекции, что одна американская религиозная организация, «Народный храм» якобы совершила массовое самоубийство в ответ на притеснения государства, но это лишь так представили в средствах массовой информации. В журнале была помещена статья об этом с фотографией многочисленных трупов верующих, лежащих рядами.

Я не уверена, действительно ли нас стали бы убивать, если бы мы начали оказывать сопротивление. Но в тот день это стало горячей темой обсуждения, и мы с самого утра все ждали десантников Сил Самообороны. Перед приходом полицейского рейда я смутно ощущала, словно мир, в котором я жила до сих пор, разрушается.

Отец стал постоянно вести разговоры о смерти и об Армагеддоне. Когда мне было примерно 5 лет, у меня часто возникали мысли о том, что я хочу умереть (об этом я уже писала во второй главе). Но в тот период я уже считала, что не смогу дожить до взрослых лет и вообще не хотела жить. Пусть государственные власти делают что хотят – мне не страшно. Даже если нас убьют и потом скажут, что община совершила самоубийство, – ничего страшного, я спокойна, если буду вместе с отцом.

20 марта 1995 года в Токийском метро произошла зариновая атака. Это был трагический инцидент, в результате которого погибло 13 человек и пострадало более 6 тысяч.

Полицейские рейды и разрушение моего мира

22 марта 1995 года по подозрению в похищении господина Кария, о чем я уже упоминала, в зданиях общины были проведены одновременные полицейские рейды. В то время мне было 11 лет. Начальник криминальной полиции во время обысков рассматривал различные вещи, которые находились в комнате и не имели отношения к расследованию, насмехался и шутил. Увидев какие-то книги, он говорил: «О, Ачари, а ты что, вот это читаешь?», а обнаружив какую-то еду, смеялся: «Ты что, вот это ешь?» Мне было очень обидно, и я думала, неужели со мной, с человеком, вот так можно обходиться?

После тех рейдов многих важных для меня людей, которых можно было назвать моей семьей, стали один за другим арестовывать. Это было сродни той безвыходной ситуации, которую показывали в фильмах в сценах приближения поражения японской армии. Каждый день отцу сообщали, что там-то и там-то проведены обыски и того-то и того-то арестовали. Близких мне людей, таких как Хаякаву, Эндо, Иноуэ, Ниими одного за другим арестовали. И постепенно мы перестали понимать, где и когда проводятся обыски и кого арестовывают.

В то время многие люди бесследно исчезали из Аум по непонятным причинам: то ли их арестовали, то ли по просьбе родственников их насильно уводила полиция, то ли они уходили по собственному желанию. Мир, в котором я росла и воспитывалась, с громким шумом разрушался….

Санкции по защите детей

14 апреля 1995 года полиция увезла из Аум 53-х, а затем 16 мая – 44-х детей, находившихся в общине, назвав это «защитой детей». Эту историю о «защите детей» рассказали отцу, и он был в недоумении, почему наши дети, наши друзья нуждались в такой «защите»? Вторая сестра, беспокоясь, спросила отца: «А дети вернутся?», на что тот ответил: «Не так-то это просто…» В то время сестры тоже не особо разбирались в общественных реалиях, поэтому поначалу они решили, что детей арестовали. Мы не знали, что помимо арестов бывают случаи, когда людей принудительно уводят откуда-то под стражей.

Отец, объясняя нам, почему увели детей, сказал: «Я думаю, их отправят в детский консультационный центр». Однако в то время в моем восприятии помещение в такое заведение было фактически сродни аресту. Это казалось мне тем же самым, потому что ребенка насильно увозили оттуда, где он до сих пор жил и воспитывался.  

В то время начались также разговоры о том, что и детей Асахары надо защитить. Услышав это, я была сильно напугана. Мое беспокойство никак не прекращалось, потому что из общины забирали даже тех детей, у которых были мать и отец, с которыми они жили вместе.

Во время рейдов по «защите» дети, пытаясь убежать от крепко сложенных полицейских, изо всех сил сопротивлялись, плакали и кричали. У меня наворачивались слезы жалости, когда я слышала рассказы самана, ставших свидетелями этих рейдов и видела трансляции об этом в средствах массовой информации. Меня охватывал страх и гнев, при виде друзей, которые боролись до последнего, и я сама была полна решимости бороться до конца.

Убийство Мураи

Ночью 23 апреля 1995 года я была в своей комнате в Шестом Сатьяне деревни Камикуиссики префектуры Яманаси, когда неожиданно нас позвал к себе отец. Перед собравшимися детьми отец с серьезным лицом сообщил, что перед залом для практики в Аояме зарезали Манджушри. Цвет его лица был полностью обескровленным и земляным. Манджушри-Митра сейтайши – так звали в общине Мураи. Вторая сестра закричала: «Он умер? Манджушри-сейтайши умер?» На это отец ответил: «Еще нет, но его уже не спасти». Эти слова вызвали во мне сильные чувства. Обычно, когда я напрягалась или не могла принять каких-то обстоятельств, я смеялась. Похоже, в тот момент я тоже засмеялась.

Когда Манджушри занимался какой-то работой, у него всегда было очень строгое лицо, однако обычно он был забавным и очень добрым к нам, как старший брат. Я очень любила атмосферу спокойствия, которая всегда окружала его. Как-то давно прошел слух, что родители Мураи говорили: «Верните нашего Мандзю!»[3], поэтому мы иногда между собой называли его «булочкой».

Отец, сообщая нам эту новость, кажется одновременно проводил медитацию. Мать, стоявшая рядом с ним, начала громко всхлипывать, громко заплакали и сестры. А я остро почувствовала, что действительно, состояние Мураи очень опасно. Даже мать, которая не была с ним в дружеских отношениях, плакала. Видимо, наш Манджушри действительно умер… И я тоже не могла сдержать слез.

Отец спросил нас: «Манджушри еще жив. Если пойти к нему прямо сейчас, то, наверное, еще можно успеть. По всей видимости, там сейчас много полиции и журналистов. Манджушри только что зарезали, и еще очень опасно. Но может быть, все-таки пойти? Самана уже собираются в больницу, чтобы сдать кровь для переливания Манджушри. Может быть, вы тоже пойдете?» По отцу было видно, что он и сам бы сейчас туда побежал.

Отец очень хотел защитить нас от полиции и средств массовой информации. И в этой опасной ситуации, сразу после того, как Мураи зарезали, не хотел отправлять нас в больницу. Однако он уважал, наши чувства и предложил нам самим выбрать, пойдем ли мы к Мураи. Мы с сестрами, без каких-либо колебаний, выбрали идти. Я не хотела потом ни о чем сожалеть. Я хотела сказать слова прощания моему любимому старшему брату, который всегда так заботился обо мне. Я хотела во что бы то ни стало встретиться с ним, пока он еще жив.

Мураи Хидео… Позвольте мне здесь от всего сердца называть его Мандзю...

Я впервые встретилась с Мандзю, когда мне было три года. В то время у него еще не было его «фирменной прически», то есть он не стригся очень коротко, но у него были немного длинные волнистые волосы. Иногда он брал меня на руки или сажал на плечи, чтобы куда-нибудь перенести, и я игралась с его волосами, дергая за кудряшки.

Мандзю работал, практически не выделяя время на сон, много практиковал и жил в тех же условиях, что и все другие самана. Я очень его уважала, но вместе с тем чувствовала в нем какую-то спонтанность в поведении, словно он действовал на авось.  

Я помню, как примерно в шесть лет мы куда-то поехали, но из-за погодных условий не могли вернуться на машине. Тогда Мандзю принял решение, что мы вернемся на синкансэне. В синкансэне[4] он рисовал мне картинки и рассказывал разные истории. Я была невероятно счастлива, что могла попутешествовать вдвоем вместе с горячо любимым Мандзю. Даже сейчас я помню, что Мандзю в тот день нарисовал мне кита.

Часто Мандзю радостно беседовал с моим отцом. И я, видя, как счастливы они общаться друг с другом, тоже очень радовалась. Я часто думала, как было бы хорошо, если бы Мандзю был моим настоящим старшим братом.

С двумя своими сестрами и несколькими сейгоши, такими как Ямамото Маюми, я села в машину, которую вел Митани (вымышленное имя), которому тогда было лет 20, и мы поспешили в больницу.

На некотором расстоянии от Шестого Сатьяна полиция установила контрольно-пропускной пункт. Сменяя друг друга, там постоянно дежурили полицейские из разных префектур. В то время на посту стояли полицейские из префектуры Канагава. Они попросили Митани показать права, что тот сразу же сделал. Обычно после этого машину пропускают, однако полицейские начали говорить, что необходимо сделать осмотр. Когда Митани стал закрывать окно, один полицейский специально подставил туда палец, чтобы его прищемило, после чего начал нас запугивать: «Вы что, угрожаете полицейскому? Если так, мы вас арестуем!»

После этого кто-то из нас, подумав, что вряд ли нам тут удастся как-то оправдаться, сказал: «Господин Мураи при смерти, мы едем на переливание крови и хотим, чтобы нас пропустили. Если что-то у вас вызывает беспокойство – поезжайте вслед за нами». Ямамото и другие спешили на переливание крови. Мы тоже стали плакать и умолять: «Пожалуйста, пропустите нас, дайте нам проехать, Мандзю умирает!..»

Мы снова и снова просили полицейских, но они не пропускали. И даже когда из департамента общественной безопасности пришло сообщение, что нас можно пропустить, нас все еще не пропускали. Только когда управляющий полиции сказал: «Ну, хватит. Можно пропускать» – только тогда нам наконец-то дали проехать. Но до этого момента, как казалось, прошла целая вечность.

После этого мы поспешили к Токийскому госпиталю, где находился Мандзю, но в пути пришло сообщение, что он умер.

Я не могла этому поверить, хотя отец уже говорил, что он умрет. Но вспоминая встречу с Мандзю несколько дней назад, я видела его как всегда бодрым, словно ничто не предвещало скорой смерти. В тот день Мандзю, придя к нам домой, зацепился ногтем ноги за пол и поранился. 

«Брат, надо как следует стричь ногти!» – строго сказала я ему и достала кусачки, чтобы их отстричь. Я помню, как он почесал свою бритую голову и пробормотал: «Прошу прощения, я очень извиняюсь», и на это его абсурдное извинение у меня не нашлось никаких слов для ответа. 

Вокруг больницы находилось множество журналистов с фотоаппаратами с яркими вспышками. Мы вбежали в здание. Там, в морге, на татами лежало нечто похожее на Мандзю, завернутое в простыню…. Было ощущение нереальности происходящего. И у меня не сохранилось в памяти, что же было потом…

Следующее, что я помню, было то, что всю дорогу домой я и моя вторая сестра продолжали плакать и давали обет отомстить. Это полиция Канагавы виновата в том, что мы с ним не смогли встретиться до смерти… Это полиция его и убила... Невозможно простить журналистов, которые просто снимали, как у них на глазах убивают человека… Если бы его не окружало столько журналистов, если бы они ему помогли – он мог бы убежать… Полиция только говорит, что всегда охраняет вход в здание, но она ничего не сделала, чтобы спасти Мандзю… Что бы там ни было, невозможно простить человека, который его убил… Мы продолжали плакать, не в состоянии остановить слез.

Мать каждый день готовила для Мандзю еду и резала дыню, а отец совершал подношение ему этой еды.

Гнев и ненависть, которые я испытала поначалу, быстро ушли, и им на смену пришла глубокая печаль.

Может быть, Мандзю на самом деле все же жив. Хорошо, если бы он был жив. Представляя это, я шла спать. И каждый день видела Мандзю во сне. Я говорила ему: «О, брат, все-таки ты жив! Ну все, прекращай глупые шутки!» И во сне Мандзю весело и ясно улыбался. А когда я просыпалась – опять лила слезы.

Когда я смотрю кадры убийства Мандзю или фотографии с места происшествия – у меня выступает холодный пот и возникает сильное напряжение. Я и сейчас порой думаю, что может быть, на самом деле, он жив, и снова плачу.

Почему убили Мураи?

В инциденте с убийством Мураи было очень много подозрительных моментов для одного уголовного дела. Обычно для входа в филиал Аоямы он пользовался входом кафе, которое находилось в подвале этого здания. Однако именно в тот день почему-то этот всегда открытый вход был закрыт, и по пути к другому входу на первом этаже он как раз и был атакован.

Полицейский и охранник Мураи из отдела общественной безопасности, которые всегда должны были находиться в филиале Аоямы, почему-то отсутствовали. Полицейский прибыл лишь после убийства. А в тот момент, когда самана из охраны Мураи попытался защитить его, став ему щитом, «кто-то» сзади оттащил его, сделав захват за шею. Нож убийцы Джо Хироюки достиг Мураи, коснувшись ягодицы охранявшего его самана. Вот насколько рядом тот находился с Мураи. Как он потом сожалел, что, если бы его не оттащили сзади за шею, он мог бы спасти Мураи. А за шею его оттащил верующий Аум. Однако хотя по форме тот и был верующий, это совсем не означает, что в душе он тоже был верующим.

Из-за того, что полицейский, которых должен был идти рядом с Мураи, почему-то не помог ему, во мне усилилось чувство недоверия к полиции общественной безопасности.

Убийца Мураи Джо Хироюкии лидер банды, который, как считалось, дал ему это поручение, были арестованы. Однако суд над ними двоими закончился неожиданным финалом. Джо дали 12 лет, хотя и говорилось, что его мотивация вызывает сомнения, и он лишь выполнял задание лидера банды. Но заявление Джо, что он выполнял задание лидера банды, было признано не вызывающим доверия, и лидера банды признали невиновным.

Через некоторое время после убийства Мураи я стала думать, что оно было спланировано с целью обвинить отца. Большинству исполнителей инцидентов, к которым считается причастным отец, это передавал Мураи. То есть кроме Мураи нет ни одного человека, который точно знал, действительно ли причастен отец к этим инцидентам или нет. Возможно, Мураи был убит, чтобы он не смог сказать: «Все инциденты спланировал я. Вопреки указаниям Сонши, это я совершил преступления». Настолько значительной личностью в общине был Мураи.

Дебют по невежеству

Во время ежедневных рейдов с обысками мне было интересно, что же происходит на улице, и как-то раз мы с моей второй сестрой решили выйти наружу из Шестого Сатьяна.

В соседней роще стояло множество журналистов, и мне стало любопытно, что же они там делают. На охранном пункте стоял самана и смотрел в бинокль. То есть расстояние между нами и журналистами было таким большим, что необходим был бинокль. Самана сказал, что у журналистов есть камеры и дал мне бинокль, чтобы посмотреть. Глядя в него, я видела вспышки камер среди деревьев. И мне захотелось проверить, видят ли меня журналисты. Тут мне пришла идея: скорчу-ка я гримасу! «А если скорчить гримасу, журналисты заснимут это? Давай-ка проверим!» – пошутила я и, повернувшись в сторону журналистов, скривила лицо. Тут же сестра крикнула: «Прекрати!» – и остановила меня. Но я ответила: «Нет, все в порядке, не могли они увидеть!»

Через день фотография с моей гримасой украшала первую страницу «Nikkan Sports». Это было мое первое появление на обложке СМИ. Увидев эту фотографию в газете, мать тяжело вздохнула. В газете также было написано, что в тот день была замечена девочка, похожая на дочь Асахары, поэтому велика вероятность, что он скрывается в Шестом Сатьяне.

Об этом своем поступке я очень сильно сожалела…

Просьба отца

После начала рейдов с обысками, отец забеспокоился, что его тоже арестуют, поэтому, когда приходили полицейские, он прятался.

В то время отец несколько раз звал к себе нас втроем: старшую сестру, вторую сестру и меня. Он с серьезностью говорил: «Я прошу вас после моего ареста объединить ваши усилия и заботиться о каждом самана», «Община состоит из отдельных людей. Берегите общину». То же самое он неоднократно повторял и когда звал меня к себе одну. Слушая эти его просьбы, я по-детски понимала это так, что нужно заботиться не о сохранении формы организации Аум Синрике, а о каждом самана в отдельности.

А еще однажды, когда я пришла в комнату отца, он снова сказал мне: «Я прошу тебя позаботиться о твоих братьях и сестрах, а также о твоих сводных братьях и сестрах». В то время о том, что у отца были также дети от других женщин, таких как Исии, знали только я и старшая сестра, потому что среди других членов семьи мы чаще всего ему помогали.

«У них скоро будет день рождения, пожалуйста, отпразднуй этот день для них вместо меня. Кроме тебя я больше никого не могу об этом попросить», – продолжал отец говорить очень по-доброму, но, тем не менее, печально.

В то время физическое состояние отца и так было не очень хорошим, вдобавок он долгое время вел скрытную жизнь, поэтому он выглядел уставшим, но добрым.

Однажды отец позвал меня: «Ачари, принеси, пожалуйста, еды для пожертвования». Я поднялась по лестнице туда, где лежала еда для подношения. Желая поесть вместе с отцом, я взяла две порции и вернулась к нему. В тот день там была такая пища: рис, карри, тофу, хлеб, бананы. Все это помещалось в контейнер, сделанный руками самана Аум. Вместе с отцом я ела эту еду и печально думала: «Что же дальше с нами будет?..»

День ареста

За день до ареста отца средства массовой информации начали обратный отсчет до времени ареста.

Я с ужасом наблюдала журналистов, окружающих наш дом. Арест собственного отца – воистину это подобно страшному сну.

16 мая 1995 года, примерно в половину шестого утра полиция вошла в наш дом. Членов семьи и помощников, находившиеся в доме – всех собрали в комнате старшего сына и закрыли там. Я помню, нам сказали: «Мы ищем Асахару. Перемещаться нельзя». Я молилась о том, чтобы отца не нашли, и ожидала окончания обыска. Чтобы скоротать время, я нажимала на кнопки видеоигры со стрельбой, которую подарил старшему сыну отец. То ли играла, то ли занималась чем-то другим – я плохо воспринимала реальность и находилась в состоянии, словно смотрю сон. Будучи в подавленном настроении, я неожиданно вспоминала строки вчерашней статьи и взволнованно встряхивала головой.

Примерно в 10 часов утра полиция вошла в комнату, где находились все члены семьи. Кто-то сказал: «Мы нашли Асахару. Давайте его обувь». При этих словах у меня внутри на мгновение все похолодело. Но затем я почему-то решила, что полицейские специально говорят «нашли», желая посмотреть на нашу реакцию. Я подумала что нельзя вестись на эти слова. Мне так хотелось защитить отца! Поэтому я ответила: «Обуви нет! Потому что отца нет!» Но полицейский сказал: «Да? Ну и ладно. Тогда мы поведем его босиком». Мать поняла, что отца действительно нашли, поэтому взяла сандалии отца и отдала им.

Перед моими глазами стоит картина, когда разрушаются человеческие отношения и ты думаешь, что уже, наверное, никогда не встретишься с каким-то человеком. Окруженный множеством полицейских, отец проходит мимо меня… Мне так хочется позвать отца, которого уводят. Но мне становится очень страшно, голос не слушается меня. Я пытаюсь позвать его – но не могу произнести ни слова.

Однако это всего лишь картина, созданная моим сильным желанием проводить отца. На самом же деле, когда отца уводили полицейские, мы находились в комнате, не могли его проводить и не могли видеть. Мы попрощались с ним, так и не увидев его. Моему отцу было тогда 40 лет и 2 месяца, а мне 12 лет и 1 месяц.

Когда, будучи в комнате брата, я узнала об аресте отца, я ощутила, словно мир отдалился от меня, а сердце словно парализовало. Кажется, одна из наших помощниц начала исступленно рыдать, а мать тихонько позвала ее по имени, чтобы успокоить.

Мать, старшая сестра, вторая сестра, еще один человек, еще один – постепенно все выходили из комнаты старшего сына и расходились по своим комнатам.

Я была в ошеломлении от последних событий и, так толком ничего не понимая, заперлась в своей комнате. Я не знала, какими чувствами выразить свое настроение и с кем вообще об этом поговорить. Я не могла также никому выплакаться. Мне не оставалось ничего другого, как просто закрыться в своей комнате.

Закрывшись в комнате, я не понимала, как принять реальность и просто безучастно наблюдала за своими ощущениями. Словно откуда-то очень издалека смотрела я на внешний мир. И не было никакого реального чувства, что отца арестовали.

Разве это реальность? Отец для меня сам по себе был целым миром. И теперь реальность в том, что такого отца не стало… Та реальность, где нет отца, с которым, как я верила, никогда не расстанусь – разве это настоящая реальность? Лучше бы я умерла вместе с ним… А если бы я оказала сопротивление – может быть, меня бы застрелили?..

Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я закрылась в комнате. Я просто там сидела в полной прострации, как вдруг услышала стук в дверь. Подумав, что может быть, пришла какая-то информация об отце, я открыла дверь. Меня сразу ослепила вспышка камеры, и я увидела трех полицейских, которые, усмехаясь, стояли передо мной.  

«Как твое имя? Какой саманский номер? Скажи имя!» – говорили они, фотографируя меня. Делать снимки без соответствующих санкций противозаконно. Поэтому я, не говоря ни слова, захлопнула дверь. Мне хотелось разбить эти камеры. Но я думала об этом не со злостью, а словно это касалось каких-то посторонних людей. Неужели им так интересно видеть мое плачущее лицо? Почему они смеются? Почему им нужно меня фотографировать? Я не испытывала никакого гнева. Не было никакого чувства реальности происходящего, словно я смотрела на все издалека или как по телевизору.

Накануне ареста отца старшая сестра пришла ко мне и передала, что отец зовет меня к себе. В тот момент мне очень хотелось спать, и я не пошла. Разве я могла представить, что расстанусь с отцом? Я ощущала вину, что проигнорировала его, и никому не могла признаться в том, что я наделала…

Попытка встречи

Наследующий день после ареста отца мы отправились в департамент столичной полиции, чтобы с ним встретиться, потому что мне объяснили, что встречи с людьми, проходящими по уголовным делам, разрешены в пределах трех дней. Мне очень хотелось с ним увидеться.

Департамент со всех сторон окружали представители прессы и требовалось большая смелость, чтобы войти в их толпу. Но все-таки каким-то образом мы сквозь нее пробрались, добрались до главного входа и сказали, что пришли встретиться с отцом.

Однако полицейские, ссылаясь на различные причины, нам отказали. Сначала нам сказали: «Он на допросе, поэтому нельзя», потом: «Он на суде», и так далее. Хотя я сразу по их отношению к нам почувствовала, что они уже решили не допустить этой встречи. Мы подождали несколько часов и обратились снова. Но опять было бесполезно. Они сказали: «Сейчас идет допрос. Он будет до таких-то часов». Мы пождали до этого времени и снова пришли. Тогда они сказали: «Допрос продолжится до таких-то часов». И так повторялось несколько раз... Встречи с другими арестованными людьми, имевшими отношение к Аум, были запрещены. Через некоторое время всем, кроме адвокатов, запретили и встречи с отцом.

Возможно, если бы мне тогда удалось с ним встретиться, моя жизнь приняла бы совсем иной оборот.

Почему я носила религиозную одежду?

Уже в то время я неоднократно попадала на страницы средств массовой информации. Наверное, многие люди помнят мой образ по телевидению, газетам и журналам. Та я, которая известна общественности, всегда была одета в религиозную одежду – курту фиолетового цвета, а мои волосы были всегда строго разделены на прямой пробор.

Каждый день все, вплоть до моей личной жизни, попадало в печать, и я была почти что загнана в угол. Мне казалось, что, таким образом, они хотят добить этого монстра по имени «Ачари», чтобы он не смог выжить.

Я была еще подростком, но серьезно задумалась и пришла к выводу, что нужно привести к одному виду ту «Ачари», которую показывают в прессе. И тогда, если я буду уже без курты, все, наверное, подумают, что это уже не та самая «Ачари». И так, как мне казалось, я смогу защитить свою жизнь

Поэтому когда я шла туда, где была опасность попасться в объектив камер, я обязательно одевала курту и старательно поддерживала образ, что на той Ачари, о которой говорят в средствах массовой информации, одета крута. Я играла тот публичный образ «Ачари» и ее характер. Это было, конечно, по-детски наивно, но я все же полагала, что, увидев меня в обычной одежде, люди решат, что это другая Ачари.

Не хочу думать

У меня совершенно не укладывалось в голове, что про моего отца, который объяснял мне ценность жизни других живых существ, когда я убивала муравьев, про отца, который был слепым, – говорят, что он убивал людей.  

Кроме того, поскольку отец проповедовал, что когда наступит конец света, то вследствие последней войны или по каким-то другим причинам общественное устройство изменится – я надеялась, что отец когда-нибудь все же вернется. И я цеплялась за эту спасительную мысль.

В то время я отчаянно не хотела думать о произошедших инцидентах, казалось, я закрывала уши, глаза и блокировала от них свое сердце. Я принимала факт, что все это действительно было, так как во всех средствах массовой информации об этом говорили и показывали инциденты с зариновой атакой в метро и зариновой атакой в Мацумото. Однако совершила ли их Аум, и отдавал ли распоряжения отец – это уже другой вопрос.

Некоторые самана считали, что, скорее всего инциденты совершила действительно Аум, поэтому из такой общины нужно уходить. Были и самана, которые думали, что это заговор комитета общественной безопасности или Америки. Большинство самана не имели к инцидентам никакого отношения и поэтому они считали, что Аум точно подвергается религиозным притеснениям, что эти обвинения совершенно нелепые и нужно упорно продолжать борьбу.

Прошло уже двадцать лет с тех пор, как я закрыла свое сердце сразу после инцидентов. Но в настоящее время мое мнение таково.

«Я хочу, чтобы Сонши хорошо обо мне думал! Я хочу, чтобы Сонши меня похвалил!» – вот важное ключевое слово, лежавшее в основе тех крупных инцидентов. Это желание объединяет и тех людей, которые использовали «Сонши» в своих целях, и тех, кто не мог понять подлинный контекст его слов. Такие мысли, конечно, были и у меня самой.

Я видела, и как Иноуэ изо всех сил старался привлечь к себе внимание отца, и как другие самана, не привыкшие особо глубоко задумываться, безрассудно кидались что-то делать: «Это воля Сонши! Я выполняю волю Сонши!» – тем самым надеясь заслужить его похвалу. Даже таких практикующих, как Мураи, которые прикладывали упорные усилия к духовной практике, объединяло то, что они передавали отцу информацию, еще больше разжигавшую в нем ощущение кризиса.

Иноуэ всегда какие-то люди приносили еженедельные журналы с рассказами о Силах Самообороны, и он говорил отцу: «Сонши, а вот это опасно! А это ужасно!» А Мураи, когда по небу пролетал вертолет, передавал отцу: «Сонши, американские военные начали распылять зарин!» – при этом, даже не выяснив тип самолета.

Отец был слепым и поэтому сам не мог ничего проверить. Поэтому – преднамеренно или нет – это уже отдельная тема для разговора – но люди из общины использовали слепоту отца в своих целях, чтобы улучшить свое собственное положение.

Конечно, ответственность лежит и на отце. По мере расширения Аум в ее организационном плане стали очевидны упущения, о чем я уже говорила ранее. В процессе значительного увеличения общины изменялись и ключевые моменты в руководстве, и отношения между самана. Из-за своей слепоты, отец не мог сполна проверить, правда ли то, что говорили ему ученики и не сполна отдавал себе отчет в том, что взаимоотношения между ним и самана менялись. То, что община продолжала стремительно расширяться без учета всех этих моментов – в этом, я думаю, было, упущение и ответственность отца.

Община без отца

После ареста отца главным представителем общины стала мать. Мне только исполнилось двенадцать лет.

В то время Ямамото посоветовалась с Исии и они, решив, что нехорошо продолжать скрывать от моей матери, что у отца были и другие дети, – раскрыли ей правду. Услышав это, мать сказала: «Вы ведь до последнего хотели держать это втайне от меня…» – и не могла скрыть своего расстройства.

Я думаю, рассказ о других детях был для нее как гром среди ясного неба. Когда отца не стало, мать изо всех сил старалась защитить общину и выполняла очень сложную работу. Она ездила по всем филиалам, проводила лекции, чтобы поддержать верующих, вела долгие беседы с лидерами общины, то есть она выполняла центральную роль в руководстве. Мы тоже всегда ездили вместе с матерью, так как были не защищены.

Она находилась в очень напряженном состоянии и однажды, когда мы поехали в филиал в Осаке, она не выдержала: «Кали, а ты знаешь, сколько у Сонши других детей?» – спросила она в лифте у нашей второй сестры, после чего громко разрыдалась. Увидев такое состояние матери, я подумала, что не нужно было ей говорить о других детях, и была в затруднительном положении.

Душевная рана и уход из дома

Это случилось после ареста отца. Когда мы с матерью и второй сестрой шли по двору Шестого Сатьяна, неожиданно на меня нашло какое-то нестерпимое настроение. Я побежала на пищевую фабрику, которая была в Шестом Сатьяне, там увидела пилу и впервые начала резать себе руку. Эта пила была ржавая, поэтому точнее будет сказать не резать, а пилить. Но сколько я не пилила – пореза не появлялось. Тогда я взяла лежавший поблизости нож и попробовала порезать руку им, однако тоже не особо поранилась.

Увидев мои действия, сестра побледнела и закричала: «Ты что?! Прекрати!» Но я продолжала себя резать с мощной мотивацией: «Я сильная! Я не проиграю! Я даже могу спокойно порезать свое тело!» – мне казалось, что без подобных подтверждений я просто не смогу жить.

После этого я стала спать с канцелярским ножом. Иногда я стыдилась своей трусости и не только резалась острыми режущими инструментами, но и скоблила свои ноги напильником. Еще я зажимала канцелярский нож между пальцами и со всей силой резко его выдергивала. Не исключено, что я повредила какие-то нервы, так как до сих пор ощущения в моих пальцах остались довольно странные.

Где-то в тот период моя мать сказала не непосредственно мне, а самана, игравшим со мной: «Дети забросили учебу, поэтому я хочу, чтобы вы с ними не играли». Но как я могла учиться в таком состоянии, когда Мураи был убит, отца арестовали, в доме были постоянные обыски, и приходилось всегда находиться рядом с психически неуравновешенной матерью? Когда один самана сказал мне: «Я не буду с тобой играть, потому что так сказала Ясодара-сейтайши» – я ощутила, что в моей голове что-то резко переключилось. И я обратилась к своей второй сестре: «Я ухожу из дома. Пойдешь со мной?» После чего мы ушли из дома в Первый Сатьян, где жила Исии и другие самана.

Мать, наверное, подумает, что мы не можем уйти к Исии, поэтому я решила уйти именно в Первый Сатьян. Я не собиралась возвращаться, я действительно хотела расстаться со своей матерью.

Исии легко приняла нас. Мы прожили там несколько дней, после чего нас нашла старшая сестра. Она беспокоилась, что нас куда-то увели, поэтому пыталась нас разыскать в разных местах. Она убедила вторую сестру вернуться, но я разозлилась, что меня обругали, и не вернулась.

Арест матери

26 июня по подозрению в причастности к уголовному делу об убийстве верующего Отиды Котаро арестовали мою мать. Это произошло через 41 день после ареста отца. Затем суд отказался признать отрицательные показания матери и вынес приговор. Это был единственный инцидент, при котором, как считается, отец присутствовал лично.

Непосредственно перед арестом матери я разговаривала с ней по телефону, но встречаться не поехала, а смотрела запись ареста по телевизору. Глядя на сцену ее ареста, я не испытывала никакого шока и думала, неужели я такая бессердечная? Тем не менее, почему же у меня выступили слезы? Мне было удивительно, что я плакала о матери.

После ареста матери я стала свободно жить то в. Первом, то в Шестом Сатьяна. Люди, которые до сих пор занимались моим воспитанием, были арестованы, отца, и мать тоже арестовали. Каждый раз во время очередного обыска мое сердце сжималось от страха. Может быть, и меня сегодня тоже заберут? Подобно тому, как отца и мать внезапно арестовали, и их не стало, может быть, и нас, братьев и сестер, сегодня уведут в разные места? Что же делать, если заберут совсем маленького брата? После этого, если мы с ним опять когда-нибудь встретимся, он и лица-то моего не узнает! Мы остались одни, у нас нет ни отца, ни матери. Воистину, мое состояние было очень странным.

После ареста матери я сказала Каюми-сан (вымышленное имя), что хочу пойти в школу, куда я никогда не ходила. Она в 1993 году по окончании педагогического университета стала монахиней Аум и достигла религиозного уровня «ши». Каюми-сан обучала меня с 11 лет, порой относилась ко мне очень строго и была для меня очень важным человеком. Она обратилась в Совет образования Фудзиномии, но ей отказали по той причине, что мое появление в школе вызовет проблемы. С тяжелым сердцем пришлось отказаться от этой идеи.

Страдания без отца

Я слышала, что после ареста отец стал принимать пищу только один раз в два дня и все время, когда он не был на допросе или не спал, он занимался практикой.

В то время он осваивал новый метод медитации. Но его слепота стала большой проблемой после ареста, потому что в этой медитации нужно было четко визуализировать санскритские символы.

Содержание сутр отцу могли прочитать, и он их мог запомнить. Однако форму санскритских знаков невозможно объяснить словами. И тогда отец попросил, чтобы эти знаки вырезали из пенопласта, и он на ощупь мог бы их распознать. Но передать ему эти знаки нам отказали. Тогда он попросил, чтобы ему вышили их на одежде. Все эти вышивки сделала старшая сестра.

Все послания, которые приходили от отца, были связаны с практикой. Их содержание я не полностью понимала из-за их сложности, однако испытывала уважение к отцу, который посреди допросов так много уделял времени для практики.

До ареста я отчасти считала, что мы с ним равны. Например, когда он говорил, чтобы я училась, – я не делала этого, или же иногда думала уйти из дома. Но после ареста я стала постоянно сталкиваться с ситуациями, в которых было очень тяжело выстоять самостоятельно. И я даже стала некоторым образом обожествлять отца. Ведь мне так непросто самой справиться с какими-то незначительными страданиями, а отец продолжает практиковать в суровевших условиях. Я думала, что если отец, который изначально обладал удивительной силой, продолжит практиковать, то через какое-то время непременно станет богом. И если он просто вернется и будет рядом – то этот сложный и непонятный окружающий меня мир вернется к своему исходному порядку и все проблемы разрешатся. То есть я стала думать об отце как о некоем всемогущем существе.

Немного забегу вперед. В январе 1996 года к общине собирались применить закон о предотвращении подрывной деятельности. Этот закон применяется к организациям, проводившим какую-то террористическую деятельность, в том случае, если есть очевидная опасность их повторения. Применение этого закона фактически делает деятельность организации невозможной. Отец два раза присутствовал на слушаниях по защите от применения этого закона, и с помощью адвоката и других заинтересованных лиц высказывал свое мнение. Поначалу было очевидно, что этот закон будет применен. Однако участие в слушаниях отца изменило ход дела.

На слушаниях также присутствовала Мураока Тацуко[5], которая занималась переводами буддийских сутр и в то время была исполняющей обязанности руководителя общины. Она потом рассказывала: «Сонши действительно велик. Из-за слепоты он не мог заранее прочитать ни о каких уликах против общины. Однако четко и без запинки произнес свою речь».

Потеря места в жизни

После ареста родителей в моей жизни на первый взгляд не было изменений. Я продолжала жить по-прежнему, без правил и расписания: когда спать, когда вставать. Также не было изменений в еде. Однако я уже не помогала отцу и не совершала подношений божествам. Я потеряла свою самую важную работу, о которой думала, что это мое место в жизни. Не работая и просто получая деньги на свои расходы, я ощущала себя бездельницей. 

Я была еще ребенком, поэтому у меня не было другого выхода, кроме как получать средства на жизнь от общины. Когда мне нужны были наличный деньги – я просто просила и получала их. И не было какой-то установленной регулярной выдачи денег. Это вызывало мое беспокойство, ведь если что-то случится, то поступление денег из общины прекратится.

Постоянная смена руководства

После ареста матери обязанности руководителя общины формально исполняла Мураока Тацуко, но на самом деле руководством занимались Исии и Дзею. Однако 6 сентября 1995 года Исии арестовали. Чтобы избежать движения «защиты детей», моих сводных братьев и сестер перевезли жить в другое место, а я вернулась в Шестой Сатьян.

После этого общину возглавил Дзею и изо всех сил старался ее защитить. Несмотря на продолжающуюся критику, он открыто шел на контакты с обществом. Но и Дзею арестовали 7 октября, после чего в общине не осталось, ни одного взрослого сейтайши, а также, ни одного сейгоши, до сих пор имевших отношение к руководству. А из сейтайши осталась только я, подросток. За эти пять месяцев после ареста отца руководство общины постоянно менялось, и вот, наконец, не осталось ни одного человека, принимавшего в этом активное участие.

Оставшиеся Сейгоши, которых не арестовали, раньше были членами переводческого или музыкального подразделений, и к тому же титул «сейгоши» они получили лишь за некоторое время до начала полицейских рейдов. Из-за постоянных арестов руководителей общины, среди сейгоши стало ходить мнение, что если занять лидирующее положение и быть у всех на виду, то непременно арестуют.

Постепенно сейгоши стали заниматься каждый свей деятельностью разрозненно и, похоже, не желали вести дела организации сообща. Некоторые сейгоши, чтобы не быть заметными, скрывали свое местонахождения.

Я помню, как самана говорили: «А вы не знаете, где живет такой-то сейгоши?» или «Я слышал о таком сейгоши, но не знаю, где он». Также многие самана пошли на работу для материальной поддержки общины и не могли уже посвящать время только практике. Это тоже вносило определенную нестабильность в их состояние.

В постоянно меняющихся условиях, без гуру – все, включая меня, потеряли направление в жизни. Постепенно важные позиции, в том числе и руководящие, стали выполнять самана уровня ши (уровень на одну ступень ниже, чем сейгоши).

Подмена слов отца

Отец сразу после ареста потерял возможность передавать послания своим дочерям. И даже если он во время ограниченных по времени встреч с адвокатами и просил что-то передать на словах – различные люди из общины начали исключать из его посланий какие-то кажущиеся им неподходящие фразы или вообще изменять их.

То, что его послания изменяются, первой заметила вторая сестра. Верхушка руководства, чтобы не допустить дочерей к управлению делами общины, «докладывала» отцу, что мы только лишь играем и ведем себя эгоистично. Они спрашивали его: «Можно ли их отстранить?», а также урезали и меняли его слова. Об этом сестра узнала от Мураоки-сан. Отец отказался отстранить дочерей, и в то время я не могла никак понять, по какой причине отец вдруг это сказал.

Сестра испытала шок, узнав, что лидеры общины, говорившие, что для них «Сонши это всё» и «Ради Сонши можно, и умереть» – изменяли его послания, и у нее начала постепенно развиваться социальная фобия и анорексия. Кажется, окончательно подорвало ее состояние то, что изменять и сокращать слова отца распорядилась Исии, про которую отец говорил как про лучшую ученицу и которую так ценил.

Я тоже была шокирована, однако подумала, что проблема эта не решится, если начать обвинять этих людей. Ведь они изменяли слова отца даже когда их просили не изменять. Все же лучше сохранить с ними хорошие отношения, даже если они обманывают. В каком-то смысле, я даже смирилась с этим.

После ареста Исии никаких изменений в положении отца не наступило. На ее место к руководству пришел другой человек, после его ареста – следующий, и похоже, слова отца так и продолжали изменять.

Провалы в памяти

Шестой Сатьян, куда я снова возвратилась после ухода из дома, из-за постоянно повторяющихся принудительных обысков превратился в печальное зрелище. Полы и стены были во многих местах разрушены, из-за антисанитарных условий в комнатах расплодились мыши, кругом был неприятный запах. Это место уже нельзя было назвать пространством для жизни людей. Мыши бегали по полу туда и сюда, ведя себя совершенно по-хозяйски. Также кругом развелось множество тараканов.

В то время моих братьев и сестер (кроме старшей сестры), чтобы избежать государственных санкций по «защите детей», приютили бабушка и дедушка, и наш собственный дом опустел. Я уже не слышала здесь ни слез братьев, ни смеха сестер, но больше всего я сожалела, что здесь нет уже отца, и мне опять очень хотелось убежать из этого. Шестого Сатьяна.

Старшая сестра переселилась из своей полностью разгромленной комнаты в лучше других сохранившуюся комнату сестры. Мне некуда больше было идти, поэтому я стала жить вместе со старшей сестрой. Она приглашала домой своих друзей-самана, и каждый день они проводили время, погрузившись в сочинение различных историй. Я тоже участвовала в общих разговорах и рисовала с ними картинки.

Казалось, что сестра хочет на что-то закрыть глаза. После обысков один за другим арестовывали наших хороших знакомых, и посреди таких обстоятельств она стала замыкаться вместе с друзьями в придуманном ими самими мире, не выходя оттуда по нескольку часов, а то и по нескольку десятков часов.

Я находилась в похожем положении, желая защититься от мира. Я общалась с самана, смеялась, шутила, и так проводила время. Этот создаваемый нами мир выглядел мирным и спокойным.

Однако долго это не продолжалось. Мое душевное состояние достигло предела. Я перестала понимать, что происходит вокруг, и не знала, что делать, лишь постоянно ощущала страх и беспокойство. Что-то внутри меня изменилось. Но что – я не знаю.

Однажды я проснулась и обнаружила, что в моей памяти открылась огромная дыра. Я толком не могла понять, что, но что-то я забыла. Все, что я помнила вчера, куда-то исчезло, подобно росе на траве.

С того дня я стала во время каждого сна терять память. Я теряла память о прошлом и теряла понимание того, кто такая сейчас «я». Я не понимала, кто я такая, и было страшно оттого, что, хотя я и жила, но ощущение себя собой терялось. Я стала бояться засыпать, потому что не могла даже представить, что потеряю в следующий раз. Поэтому изо всех сил старалась не засыпать.

Но когда, не справившись с сонливостью, я все, же засыпала, то опять теряла память, и просыпалась с криком, словно от кошмарного сна. Причем теряла я память о том, что случилось перед засыпанием. Например, воспоминания о том, что старшая сестра волновалась о странности моих слов и действий, улетучивались на следующий же день. То, что было мной, постепенно и неизбежно разрушалось.

Однажды я проснулась и пошла по коридору, чтобы встретиться с отцом. Я шла, и вдруг меня охватило смутное беспокойство, причин которого я не понимала. Как обычно, я подошла к отцовской комнате и открыла дверь. Отца не было. «Как странно…. Куда же ушел Сонши?..»

Выйдя из его комнаты, я оглядела изменившийся вид нашего дома. «Что это? Как все странно выглядит.… Разве так здесь было?» Кажется, вчера перед сном отец сидел на своем стуле и медитировал. Но сейчас, ни отца, ни даже его стула нет. Не понимая, что произошло, я расплакалась и пошла к помогавшей нам самана.

«Сестра, а где Сонши? Куда он ушел? Я хочу с ним встретиться!» – дрожащим голосом обратилась я к ней.

Удивленно взглянув на меня, она ответила: «Так ведь Сонши арестовали, разве не так?»

Услышав эти слова, я не поверила своим ушам: «Это ведь неправда, да?» Я испытала такой шок, словно у меня разверзлось темя, и я вспомнила, что отца арестовали. Как я могла это забыть? Ведь его арест произошел, чуть ли не на моих глазах!

Но и на следующий день, и через день повторилось, то, же самое. Пока я спала, память покидала меня, и опять я шла в комнату отца, опять спрашивала людей и снова вспоминала, что отец арестован. И каждый раз мое сердце испытывало новый удар от потери отца. Я снова и снова заново переживала инциденты с арестом отца и убийством Мураи.

Сначала, когда мне говорили, что отец арестован, я вспоминала это. Но однажды я не смогла вспомнить даже это. «Это неправда! Сестра, ты обманываешь меня!»

Я пошла в комнату отца, желая его найти. И вдруг мне в глаза бросилось какое-то письмо. Мне показались знакомыми написанные на конверте неаккуратные буквы. Это писала я. Я уже забыла, что писала письмо, поэтому с удивлением извлекла его из конверта. И по мере прочтения я вспомнила, как и почему его написала.

В то время отец сказал нам, что нужно спасаться от атак ядовитыми газами и отправил нас с матерью и сестрами попутешествовать. Я подумала, что отцу, наверное, грустно одному, в разлуке с семьей, поэтому я и написала ему письмо. Также мне хотелось дать знать отцу, что я все-таки продолжаю учиться. Потом я узнала, что, так как мать была вместе с нами в путешествии, слепой отец попросил Исии прочитать ему мое письмо.

Узнав, что отец хранил это письмо, написанное мною несколько лет назад, я не могла сдержать слез. Надо было бы больше писать отцу писем, когда он был на свободе! Нужно было бы больше ценить его! Ведь отцу я вот как была дорога! Думая об этом, я все плакала и плакала.

Моя память, возвращаясь к прошлому, стиралась. Сначала я забыла о рождении второго брата. Потом забыла о рождении первого брата. Потом забыла о рождении сестры. С большим изумлением я рассматривала фотографии незнакомых детей и младенцев. «А кто эти дети?» – спрашивала я сестру. «Ты что? Это вот твой брат. А это сестра», – отвечала она, и опять постепенно память возвращалась ко мне. И так продолжалось снова и снова.

И наконец, этот процесс вторгся в мои воспоминания о Фунабаси. Однажды во время сна меня охватил страх, словно и сам отец исчезает из моей памяти. Радость при возвращении отца. То, как я вместе с ним иду в ванную комнату и затем, надев пижаму, забираюсь под одеяло. То, как он объясняет мне, что муравьи живые. Вся эта память исчезает. То единственное, что поддерживает меня сейчас – отец, память о нем – исчезает…

Но если так – значит, я умру?!.. «Нет!..» – отчаянно закричав, я проснулась и вскочила на ноги. Впервые я сопротивлялась потере памяти.

После этого провалы в памяти прекратились. Однако формы моей памяти изменились. Раньше память была подобна фильму – очень яркой и живой, а теперь стала похожа на выцветшие неподвижные фотографии…..

Чтобы написать эту книгу я каждый день вставала лицом к лицу с самой собой и со своим прошлым. Благодаря этому я одно за другим воскрешала в себе воспоминания, которые для самозащиты закрыла в себе где-то очень глубоко.

Часы, остановившиеся с арестом отца

После ареста отца я продолжала верить, что отец скоро вернется и скажет: «Ты волновалась? Не стоит. Теперь все уже хорошо!» И я старалась сохранить важные для отца вещи в том виде, в каком они были при нем, чтобы они не сломались, и чтобы потом ему их отдать.

С другой стороны, когда я вспоминала об отце, я чувствовала, что он уже не вернется. Но я закрывала свои глаза и уши от этих безнадежных мыслей, пытаясь защитить свою раскалывающуюся душу.

Мои часы остановились…..

В процессе написания этой книги я наконец-то нашла себя двенадцатилетнюю. Это была опять двенадцатилетняя я, которая после ареста отца остановила свои часы и просто продолжала ждать его возвращения. Я не могла принять реальность и жизнь, в которой отца не было. Я просто остановила часы и жила посреди иллюзий.

Зная, что отец, скорее всего не вернется, я верила, что он вернется. И это противоречие я не смогла бы объяснить, если бы не рассказала обо всех событиях прошлого.

В общине считали, что отец обладает силой видеть все насквозь, что даже простое его присутствие позволяет всем явлениям разворачиваться благоприятно. Даже если община подвергается сильному прессингу – но раз с нами Сонши, значит все будет в порядке. Даже если придется умереть – но если мы перевоплотимся вместе с Сонши, то все будет хорошо. Ведь Сонши прозревает не только эту, но и будущие жизни. Такое чувство уверенности и спокойствия было у людей из общины, по крайней мере, у меня точно. Будучи счастливой вместе с отцом, я думала, что не страшно и умереть, если смогу с ним после этого встретиться. 

Если обернуться назад и вспомнить, почему я так думала, то это потому, что когда находилась вместе с отцом – в тот же момент с души спадал защитный панцирь и ее охватывало невыразимое и бездонное чувство спокойствия. Это был мир, в котором не существовало никакого различения. И это ощущение не поддавалось никаким разумным доводам. Это можно назвать глубочайшей силой принятия и понимания. То же самое я слышала и от многих других самана. В Аум было много людей, которые уходили из дома и выбирали монашеский путь, потому что не могли получить удовлетворения в семье или в школе. Для таких людей отец, вероятно, заменял и отца, и мать, и учителей.

Я думаю, что также у отца были и удивительные мистические способности. Я сталкивалась с их проявлениями регулярно, поэтому для меня они казались обычными, но у людей, на глазах которых они проявлялись, углублялась в него вера.

В Аум почитали основателя буддизма Будду Шакьямуни и верили в реинкарнацию и закон причин и следствий. В учении о реинкарнации говорится, что после смерти душа повторяет перерождения. И переродиться можно не только человеком, но в зависимости от кармы, также в аду, на небесах, животным или насекомым. Закон причин и следствий называли в общине законом кармы. Согласно этому закону, если делаешь что-то хорошее – это возвращается хорошим результатом, а плохое – плохим результатом.

Сама я не любила ни учиться, ни практиковать. К девяти годам я могла читать только хирагану и не стремилась серьезно изучать учение, которое проповедовал отец. Тем не менее, я естественным образом принимала существование реинкарнации и закона кармы. Я понимала, что смерть не является концом всего. И это было еще страшнее. Потому что пока карма страданий не закончится – даже самоубийство не поможет их избежать: снова родишься в похожих условиях и придется испытывать такие же страдания.

Душа после смерти входит в бардо. Бардо – это термин из учения тибетского буддизма, который использовали в Аум. Там говорится, что до следующего рождения душа находится в промежуточном состоянии самое большее 49 дней. И в этом бардо определяется ее будущее перерождение. В общине отец считался существом, способным провести душу в мире после смерти. Поэтому многие люди думали, что с отцом не страшна будущая жизнь, с ней будет все в порядке.

Отец всегда делал очень много работы не только в религиозном смысле, но и в организационном и других. И среди его учеников было много людей с сильным характером. Изначально они выбрали путь монашества, поэтому мало кто из них видел ценность в сотрудничестве с обществом или с окружающими людьми. Часто доводилось слышать: «Если Сонши скажет – я послушаю, а если скажет кто-то другой – не буду слушать». Все члены общины в большей или меньшей степени зависели от отца. Отец их в этом смысле избаловал. Они считали, что и об этой, и о будущей жизни позаботится Сонши. Что ни сделаешь – Сонши за все возьмет на себя ответственность. Все трудности и страдания – все перекладывалось на отца. Может ли быть еще большая зависимость?

В таких условиях зависимости примерно с 1994 года отец начал иногда сетовать: «Это потому, что никто не любит гуру…». А когда мы оставались одни, он нередко говорил: «Что ж, кажется пришло время умирать…». И это он говорил не так, с легкостью, как раньше перед своими высокими учениками, но действительно очень серьезно.

Я думала, что ложные обвинения будут сняты и отец, несомненно, вернется. Также я думала, что неудивительно, если он использует свои мистические силы и вернется. Я очень хотела, чтобы отец вернулся, даже если произойдут какие-то изменения в мире из-за начавшейся войны, которую он предсказывал. И в то же самое время я, как уже писала, была в отчаянии, чувствуя, что отец вряд ли вернется. Но все, же продолжала оберегать место, куда он может вернуться. Я считала, что его возвращение или не-возвращение определяется моими мыслями и поступками. И не хотела нажимать на «последнюю кнопку» с решением, что «отец не вернется».

Однако сам отец ни до ареста, ни после не вел разговоров о своем возвращении. Он ни разу не говорил, что вернется…

До начала полицейских рейдов в Аум было около 1400 самана, но затем их число уменьшилось примерно до 500.



[1] через некоторое время был оправдан, после чего активно выступал против смертной казни и системы судопроизводства, в которой ошибочно могли обвинить невиновных. Его жена тоже пострадала в той зариновой атаке и долго находилась в коме, выйдя из которой не сполна восстановила способность говорить и видеть; умерла в 2008 году
[2] пали «Истина Ваджраяны»
[3] яп. булочка.
[4] скоростной поезд
[5] Духовное имя Уттама

Отправить комментарий

Имя

Электронная почта *

Сообщение *