Глава 2. Жизнь в Сатьянах

На фотографии: примерно конец 1990 года, Главный зал для практики на Фудзи, Ачари ведет потерявшего зрение отца

Признаки трансформации Аум

В августе 1988 года Аум Синрике насчитывало шесть филиалов в Японии и один филиал за рубежом. А к июню 1994 года уже было более двадцати филиалов в Японии, четыре филиала за рубежом, а число верующих в стране увеличилось с трех тысяч до более чем десяти тысяч человек.

В соответствии с этим увеличилось более чем в десять раз число самана – с примерно ста человек в самом начале до тысячи. И в разных местах строилось все больше зданий для их совместного проживания.  

Также отец начал проводить открытые лекции во многих университетах страны и выступать по телевидению в дискуссиях с известными людьми. Общественное признание Аум значительно увеличилось.

Возможно, это связано с распадом Советского Союза, но и в России деятельность Аум набирала широкие обороты и число верующих перевалило за тридцать тысяч. Там же, в России, из выдающихся музыкантов был набран уникальный оркестр Кирэн, который два раза приезжал в Японию и проехался с туром по всей стране.

Но в, то, же самое время началась активная общественная оппозиция монашеской системе в Аум, и противостояние общества и Аум Синрике становилось все больше.

Тот Аум, который поначалу для меня был подобен большой семье, где я чувствовала себя очень хорошо, стал показывать признаки трансформации, и это началось как раз в период его значительного расширения.

Кстати, окончательной целью духовной практики Аум было достижение истинной реальности, которая выше этого мира. И самана, стремясь к достижению этой цели, занимались суровой практикой. Чтобы выйти за пределы этого мира явлений, нужно было превзойти его мирские ценности и разрушить фиксированные идеи. Часто в Аум специально выделялось время для так называемой «безумной практики». Поскольку в Аум не делалось акцента на ценностях социума, в этом смысле с самого начала Аум можно было назвать «безумным» учением.

Причем на первых порах этого так называемого «безумства» (то есть, разрыва с обществом) было не так много, в Аум также присутствовали и общественные установки. Но постепенно его социальность исчезла совсем. Я так полагаю, этот баланс нарушился из-за всевозможных противостояний с обществом, а также идеи о конце света. И если смотреть с этой точки зрения, то, например, когда в феврале 1989 года мы ездили во Францию, то и Мураи Хидэо[1], и Хисако Исии были в костюмах, а я и мои сестры были одеты в обычную одежду. Только на отце была религиозная одежда – крута и штаны (изначально такой покрой одежды был заимствован из традиционной индийской одежды, и в организации ее стали называть просто «курта»). Хотя я думаю, что если бы у отца было нормальное зрение, он выбрал бы более подходящую одежду. То есть, в то время курту носил только отец, что означало, что разрыв между духовной практикой и мирской жизнью уже намечался и постепенно «безумство» стало считаться высшим проявлением духовной практики.

В 90 году, когда я сдавала экзамен для поступления в подготовительную группу детского сада префектуры Сидзуока, вместе со мной были и другие саманские дети. У некоторых самана дети посещали школы поблизости от филиалов, где жили. То есть в, то время в организации не считалось бессмысленным поддерживать контакт с обществом и считалось, что детям обязательно нужно ходить в школу.

Я проживала в Сатьянах (в переводе с санскрита сатьян означает истина) с пяти до одиннадцати лет. О том, что это была за жизнь и какой опыт я тогда получила, я и расскажу в этой главе.

Переезд в Главный центр на Фудзи

6 августа 1988 года, когда мне было 5 лет, состоялась церемония открытия Главного центра Аум Синрике на Фудзи.

Думаю, моя семья переехала из дома в Фунабаси в этот центр как раз после этой церемонии открытия. Когда мы только переехали, здание Сатьяна, в котором предполагалось, что мы будем жить, было еще недостроенным. Поэтому до окончания его строительства мы жили в комнате на первом этаже, по соседству с залом для практики.

Меня печалило, что с переездом пришлось прекратить занятия в школе плавания и то, что я уже не смогу ходить в любимый детский сад. Также было грустно расставаться со старыми друзьями.

Однако этот переезд сопровождали не только грустные события. На новом месте меня ожидала жизнь, которую можно назвать ежедневными летними каникулами.

Постепенно в Аум строились здания, которым давали названия «Сатьяна». Дом с залом для практики стали называть. Первым Сарьяном, а последующие, в порядке строительства: Второй Сатьян, Третий Сатьян и так далее. В. Первом Сатьяне на третьем этаже были наши комнаты и две комнаты, которыми пользовался отец.

В медитативной комнате отца была одна особенность: высокий потолок был обит мягкой губкой, чтобы при ударе об него головой не было бы больно. Отец однажды объяснил, что при левитации он взлетает очень высоко, и без этой губки удар о потолок может обернуться травмой.

В медитативной комнате отца также была огромная ванная, глубина которой превышала мой рост. Отец просил ее изготовить для подтверждения состояния самадхи, то есть состояния глубокой медитации, которого достигают практикующие высокого уровня, когда у них останавливается сердцебиение и дыхание. Для купания мы использовали другую ванную, которая была в наших комнатах. Однако отец с сожалением говорил, что из-за занятости ему так и не удалось провести практику с использованием той ванны.

Наша детская комната напоминала маленькую секретную базу. К гостиной она примыкала стенкой, к которой был приделан чердак, где мы спали. Стены вокруг этого чердака были сделаны из белых досок, на которых можно было рисовать. Я помню, когда строился этот чердак, отец спросил нас: «Хотите рисовать на стенах?» И мы, три сестры, дружно и радостно закивали головами. Также на этом чердаке в стене было окошко, из которого можно было видеть, что происходит в гостиной. Бывало, я клала в гостиной одеяло под этим окошком и играла, многократно спрыгивая вниз. А на противоположной стороне от этого чердака стоял наш учебный стол.

Множество людей, учеников отца, заботились обо мне. Это и Томомицу Ниими, и Ямамото Маюми[2], которая научила меня готовить, и ближайший друг отца Мураи Хидэо, и Тэцуя Кибэ. Стоило мне только сказать, что я проголодалась, сразу же кто-нибудь спрашивал: «Что-нибудь покушать хочешь?» – и шел со мной в столовую. А когда у кого-нибудь было свободное время, он рисовал вместе со мной. Меня подстригали, носили на плечах и играли со мной в разные игры. Было такое чувство, что у меня появилось множество старших братьев и сестер, и я не могла этому нарадоваться. Я бодро бегала в футболках и шароварах, не страшась даже зимних холодов на Фудзи.

Я могла приходить в подразделение анимации МАТ и рисовать там картинки, а благодаря пояснениям Ниими осваивала премудрости боевых искусств и затем испытывала выученные приемы на самана.

А еще я много шалила. Например, на карманные деньги купила игрушечного паука и подкладывала его тем самана, которые боялись пауков – например, клала его на пороге их комнаты, и самана не могли туда войти.

Также приятные воспоминания сохранились о том, как я из печеного сладкого картофеля и жареного риса делала крекеры. «Продажа» этих крекеров на каких-нибудь мероприятиях была очень популярна. Я даже получила прозвище «первый в мире торговец крекерами» и периодически под лестницей в зале для практики, где больше всего ходило людей, создавала из картонной коробки киоск и «торговала» ими. А также делала различные листовки и плакаты и тоже раздавала проходящим самана.

Поначалу самана называли отца Сенсей (Учитель), но после переезда из Фунабаси в Главный центр на Фудзи, хотя старые самана и продолжали называть его Сенсей, новые самана, вступившие в Аум, стали уже называли его Сонши (Преподобный Учитель).Так как много людей стали обращаться к отцу«Сонши», я подумала, что, наверное, у него изменилось имя, и тоже стала называть его Сонши. Дольше всех «папой» звала его наша старшая сестра. Видимо, по сравнению со мной и второй сестрой, у нее была более долгая привычка так его называть. А также, наверное, ей хотелось, чтобы он был только нашим отцом. Некоторые самана потом рассказывали, что, когда она так его называла, у них что-то сжималось в груди. Честно говоря, мне тоже в глубине души хотелось, чтобы отец был не общим «Сонши», а только нашим папой.

Целый день я ходила следом за отцом, а когда начинала хотеть спать, то забиралась на кровать в комнате отца и там засыпала. Похоже, у меня в детстве был энурез, и каждую ночь я писалась. Но отец ничего мне не высказывал и не упрекал за это. Если я засыпала раньше отца, он заботился о том, чтобы меня не разбудить и поэтому ложился на пол, подложив под голову вместо подушки свою руку, и так засыпал. Мать, бывало, сердилась, когда я спала в комнате отца: «Веди себя прилично!», но видимо, я была разбалована его добротой. Не желая уходить из самого спокойного и безопасного места, я продолжала каждый день завоевывать отцовскую кровать.

Набегавшись и наигравшись в зале, я случалось прямо там и засыпала. И тогда отец брал меня на руки и переносил в кровать. В то время он еще немного видел одним глазом.

О новом детском саду у меня практически не сохранилось никаких хороших воспоминаний, кроме того, что я была очень рада, когда отец пришел поболеть за меня на одной спортивной встрече. Вместе с ним пришли также две моих сестры и выпускник университета Киото Эндо Сэйичи[3], один из старейших самана, который был ветеринарным врачом и на этом соревновании бегал вместе со мной. Это были соревнования по запуску больших моделей ракет. Отец, хотя и пришел поболеть, но параллельно общался с министром образования Аум Сугиурой Сигеру[4] о делах в общине, или же, сев на небольшой стульчик и скрестив ноги, медитировал. Я немного смущалась такому поведению отца, сравнивая его с отцами других детей, которые выглядели совсем иначе, но при этом все равно была ужасно рада, что он пришел.

Получив имя Ачари

В январе 1988 года отец признал меня достигшей Махаяна-йоги и дал имя Ума-Парвати-Ачари. В то время мне было пять лет.

Ума-Парвати – это имя супруги главного божества в Аум Бога Шивы. Но отец шутливо иногда звал меня: «Не подойдете ли вы сюда, о богиня игры?» И по этой причине я какое-то время думала, что мое имя имеет смысл «богиня игры». И лишь потом выяснила, что Ума означает «свет», а Парвати – «дочь гор».

Согласно индуистской мифологии, Парвати очень любила шутить. Есть такая история о Парвати. Однажды она подошла сзади к Богу Шиве, который занимался медитацией, и закрыла его глаза руками. Мир погрузился во тьму, и Шива, чтобы вернуть в мир свет, открыл третий глаз. Возможно, из-за моей любви к проказам отец и дал мне имя Парвати.

«Ачари» (ачарья) на санскрите означает «учитель». В то время тем самана, которые достигали какого-то уровня, давался титул «тайши» (учитель), но меня ни разу не называли «тайши», однако все звали «Ачари».

Спустя несколько лет достигших Махаяна-йоги стали называть «сейтайши» (великий учитель). И, например, к духовным именам Исии или моей матери всегда добавлялся титул «сейтайши». Однако я так и осталась «Ачари». Пожалев меня, отец сделал объявление, чтобы все добавляли к моему имени титул «сейтайши». Однако многие так и продолжали называть меня по-прежнему.

Вообще, все духовные имена, которые я буду называть в этой книге, были даны отцом.

В то время в общине иногда и понижали в статусе, а не только повышали. Тайши, попавший в дьявольское состояние (состояние душевного дисбаланса из-за усиления эгоизма), должен был какое-то время носить черный пояс. Когда кто-то становился тайши, то другие верующие и самана начинали относиться к нему с почтением, как к божеству. На самом деле, я тоже попадала в дьявольское состояние и после признания достигшей Махаяна-йоги мне случалось подпоясываться черным поясом. Это было стыдно, но я его послушно одевала и продолжала играться.

По мнению отца, любой человек, не достигший окончательного освобождения и не отбросивший своего тела, находится в дьявольском состоянии. Однажды отец спросил меня: «Считаешь ли ты себя в дьявольском состоянии?» Я в затруднении молчала, не зная, что ответить. И тогда отец сказал: «А я думаю о себе, что нахожусь в дьявольском состоянии! Когда живешь в повседневной жизни, возникают мирские желания. Если мирские желания исчезнут, то не сможешь жить в этом мире людей. То есть пока человек живет – он находится в дьявольском состоянии».

Почему-то хочется умереть

Когда мы переехали в зал для практики на Фудзи, в моей жизни было очень много радостных и приятных событий, но почему-то после получения имени Ачари я стала иногда подумывать о смерти. Думая о смерти, я стояла на крыше, и иногда даже перелезала через решетку на крыше, подходя к самому ее краю.

Сейчас я думаю, что причина была в страданиях из-за разницы между желаемым и действительным: тем, кем я хотела быть, и тем, кем я была на самом деле. Моя самооценка зависела вовсе не от собственных успехов или неудач в каких-то делах, но от оценки отца и других людей. И это очень страшная вещь. Хотя про меня и говорили, что мой уровень духовной практики высокий, однако сама я этого не ощущала и пребывала в недоумении, как же в этом самой убедиться. С одной стороны, я противилась тому, что нахожусь на таком уровне, а с другой стороны, хотела приложить все силы к практике и постараться доказать это. В общем, я совершенно не понимала саму себя.

И еще одно. Желание умереть возникало и тогда, когда отец сердился на меня или возлагал слишком большие надежды. Когда отношения с отцом ухудшались, для меня словно весь мир рушился, и я почему-то никак не могла отделаться от беспокойства, что вдруг отец меня бросит.

Видимо, этому ужасному чувству быть брошенной отцом были свои причины, а именно – нестабильные, неустойчивые отношения с окружающими людьми. Это и отсутствие любви в отношениях с матерью, и то, что люди, которые помогали в воспитании нас, детей, часто менялись, и то, что многие самана уходили из общины, и другое.

Когда мы переехали в зал для практики на Фудзи, мать полностью перестала заботиться о детях и вместо нее эту работу поручали другим людям. Однако среди двух-трех саман, которые помогали нам, встречались и совершенно не умеющие делать домашних дел и вообще обращаться с детьми, а также одни постоянно сменяли других.

То же самое наблюдалось в целом во взаимоотношениях людей в Аум. В общине люди могли очень тесно общаться, однако после ухода из нее становились друг другу совершенно чужими людьми. Видимо, чтобы спастись от таких нестабильных отношений, я всегда держалась отца.

Борьба с отцом 

Однако отношения с отцом у меня тоже не всегда были безоблачными.

Я точно не помню, по какой причине, но однажды отец сказал, чтобы я отправлялась на практику в одиночный ретрит. И при этом не сообщил, насколько долго.

Комната для ретрита находилась на втором этаже Первого Сатьяна и была примерно пятнадцать квадратных метров. На втором этаже было много комнат учеников высокого уровня, таких как Исии и Мураи. Я не могла никак согласиться с тем, что мне нужно начинать ретрит, поэтому упрямилась и не хотела туда идти. Тогда Мураи и Ниими меня туда потащили. Я громко плакала, колотила руками и ногами, цеплялась за косяк двери и всеми силами оказывала сопротивления. Однако, как бы я ни сопротивлялась, двое взрослых людей, конечно же, смогли со мной справиться, и, отказавшись от тщетных усилий, я была наконец-то помещена в одиночную комнату.

Попав в эту комнату, я не могла принять такое положение дел и продолжала кричать в знак протеста. Практически все время, когда я не спала, я плакала громким голосом. Но меня все равно не выпускали. Я подумала, что, наверное, отец не слышит, поэтому забралась к вентиляционному окошку на потолке, открыла его и стала плакать в него. Но тоже не было никакого результата. Затем я открыла окно и изо всех сил кричала в него. В это время мимо окна проходил самана из строительного подразделения с лестницей. Он с изумлением посмотрел на меня, но прошел мимо. Я подумала, что ведь он мог подставить лестницу к окну и я бы выбралась – и продолжала плакать. После этого я взбиралась на подоконник и придумывала разные уловки, чтобы мой голос был услышан, но видимо, отец не слышал, и выйти из комнаты никак не удавалось.  

И вот наступило время еды. Я помню, как старшая сестра принесла мне поесть, в том числе и картофельные чипсы, которые она сделала сама. Поев, я продолжила плакать. И так я провела в одиночной комнате уже не помню сколько дней.

И вот в один прекрасный день меня выпустили. Может быть, по причине того, что я там совсем не практиковала, или же были по каким-то другим причинам – мне доподлинно неизвестно. Но я почувствовала, что, так или иначе, одержала победу. Несомненно, отец смирился с моим сопротивлением, которое я оказывала от всего сердца. В моей памяти осталось чувство, что меня не смогли сломить в той борьбе, и я осталась верна себе. Я не против была следовать отцу по своей воле. Однако мне совершенно не нравилось, когда меня заставляли что-то делать насильно, даже мой отец.

Расхождение Аум с обществом

Мне кажется, недоверие в Аум к обществу, полиции, стране стало усиливаться после 15 октября 1989 года, когда в пятом номере «Сандэй Майничи» была помещена статья «Безумие Аум Синрике», а следом вышло еще несколько публикаций. В то же время начались и гонения общества на Аум.

4 ноября 1989 года пропала семья[5] адвоката Цуцуми Сакамото, к которому ходили консультироваться члены семей, чьи родственники ушли в монахи Аум. Они выступали против монашеской системы Аум. Это исчезновение семьи Сакамото наделало много шума в обществе. В доме Сакамото был найден значок-пуруша, изготовленный в Аум. Поэтому стали поговаривать, что к этому исчезновению причастна Аум.

В кабинете отца в буклете «Разыскиваются» я разглядывала фотографии членов семьи адвоката и ошеломленно думала: «Вот это да…Не может этого быть…А малыш Тацухико какой милый… Словно даже запах молока от него чувствуется… Все ли с ним в порядке?.. Неужели этот малыш пропал?..» Сын адвоката Сакамото Тацухито на фотографии выглядел примерно такого же роста, как моя сестра, родившаяся в том же году. И потом я еще несколько раз разглядывала эту фотографию и молилась, чтобы они были живы. В то время мне было шесть лет.

Осенью 1990 года из-за нарушения закона о национальном землепользовании два раза в зданиях Аум (в деревне Намино префектуры Кумамото, в Главном центре на Фудзи, в Токийском филиале и других) проводились принудительные обыски. Мне тогда было семь лет. Нам сказали, что это опасно, и поместили нас с сестрами в одной комнате.

После обысков один самана, друживший с нами, принес видео и сказал: «Хотите посмотреть, как проводились рейды? Я снял на видео». И тогда я увидела, что там происходило.

Один полицейский в кадре, заметив, что его снимают, похоже, очень разозлился и сбил с ног снимавшего самана так, что тот упал на асфальт.

«Ничего себе! Разве полицейскому разрешено применять насилие?» – спросила я.

«Нет, конечно! Это противозаконно», – ответил тот самана.

«Ну а почему же он тебя повалил на землю?»

«Да я и сам этого не понимаю!»

Были и другие самана, которые подверглись насилию. Я была маленькой и совершенно не могла понять, как это полицейский совершает противозаконные действия.

Помимо этого, было также непринятие Аум и недовольство общиной местными жителями, различные насильственные действия по отношению к самана полицейских и других представителей власти – все это остро ощущалось моим детским сердцем, и я наблюдала, как среди аумовцев возникает чувство отдаления от общества.

В Аум считалось важным все уметь делать самостоятельно, а также было учение о том, что мысли непременно проявляются в реальности. Поэтому считалось, что даже если у человека нет какого-то реального опыта, но, если у него есть мудрость – он сможет все необходимое реализовать. Поэтому самана Аум не желали спрашивать советов других людей из общества, опыт которых был более богатым, но все стремились делать сами. Если бы в Аум было больше людей с богатым общественным опытом, тогда можно было бы найти способы для реализации религиозных ценностей в согласии и гармонии с обществом. Но, к сожалению, в Аум, включая и ее руководство, были сплошь люди с недостатком такого опыта.

В ответ на начавшиеся с публикаций «Сандэй Майничи» критику системы монашества, пожертвований и лично отца – община возражала, что нельзя игнорировать религиозные идеи или что вся эта критика по меньшей мере неуместна и ошибочна. В то время отец говорил ученикам, что если в этой критике есть что-то для самоанализа, то нужно его провести, но всякие ошибочные вещи нужно категорично отвергать.

Единственный адвокат общины Аояме Есинову[6] предъявлял иск за клевету, публиковал опровергающие статьи (например, «Безумие «Сандэй Майничи» или «Безумна ли Аум Синрикё?») и проводил другое законное противостояние. Сейчас я думаю, что, тогда общине был необходим адвокат, который бы профессионально разбирался в проблемах религиозных организаций и административных судебных делах. Полиция и государственная администрация в то время не выполняли своей надлежащей работы, и, более того, игнорируя закон, хотели во что бы то ни стало закрыть общину. Поэтому нам требовалась более всесторонняя помощь, или же поддержка сильной адвокатской организации. Но тогда в общине не существовало подобной идеи.

Напротив, из-за общественного прессинга община стала все больше замыкаться на самой себе и все делать по-своему, «по-аумовски». То есть постепенно усиливалась тенденция не думать о примирении и сотрудничестве с обществом.

Не посещая школы

После переезда в Главный центр на Фудзи я перешла из детского сада в Фунабаси в детский сад в Като префектуры Сидзуока города Нумадзу. В отличие от зала для практики, где я всегда могла весело играть, сад в Като не оставил приятных воспоминаний. В силу своего характера я чувствовала там напряжение и не могла приспособиться к новой среде. А также мне не нравилось, что до этого сада в Като нужно было ехать на машине примерно час. Мне очень не хотелось и не нравилось туда ходить, поэтому я отчаянно пыталась саботировать. Когда приходило время идти в сад, я пряталась на чердаке или в гараже. Мураи или Ниими бегали искали меня, а, обнаружив, сажали в машину и отвозили туда.

В 1989 году, когда мне было шесть лет, отец баллотировался на выборах в Палату Представителей от четвертого квартала Токио. В то время мы с сестрами не ходили в школу и детский сад и переехали в многоквартирный дом в Токио, который назывался Greencraft, где и встретили день выборов, 18 февраля. А когда выборы закончились, и мы опять возвратились на Фудзи, меня перестали возить и в сад Като. Я вообще ни разу в жизни не ходила в младшие классы школы, и время, которое я провела в обществе со своими сверстниками – это всего лишь те четыре года, когда я посещала детский сад.

Однажды в день начала нового учебного года, когда я могла бы пойти во второй класс, отец спросил меня, не хочу ли я пойти в школу. Он сказал, что, так как сестры не ходят в школу, из их школы пришел запрос, оставить ли там их регистрацию. У меня были смешанные чувства: «Ведь я ни разу не ходила в школу, и поэтому очень отстала от других… А если я все-таки пойду, то смогу ли с кем-нибудь там подружиться?.. Однако мне хочется пойти… Но нормально ли сказать отцу, что я хочу пойти?..» В общем, я не могла выразить всех тех чувств к школе, которые были во мне, поэтому я не сказала, что хочу пойти в школу. В конечном итоге, к сожалению, было решено оставить школу. И на следующий день нам прислали оттуда учебники, мелки и много других школьных материалов, которые предназначались для нас и которыми мы до сих пор не воспользовались.

Мне было грустно, что теперь я не смогу ходить в школу, однако я никому об этом не сказала.

Нелюбовь к учебе

Поначалу меня учил Мураи Хидэо. Думаю, мне тогда было семь лет. Для обучения родному языку он использовал книжки с историями о Будде Шакьямуни. Эти книжки, соответствующие рекомендациям учебных программ, были специально сделаны в общине, так как планировалось создание «Академии Истины». В этих книжках были даже подробные объяснения тому, как писать иероглифы.

Я ненавидела учиться, и когда занимавшийся со мной учитель что-то мне объяснял, я или в прострации смотрела в потолок или изо всех сил старалась выискать у него ошибки.

Одна из ошибок, которую я нашла, была связана с иероглифом слова «я». Это только в 2010 году было признано официальное чтение этого иероглифа как «ватаси», а тогда его читали только как «ватакуси».

Я заметила это примерно в апреле 1991 года и возмущенно сказала Мураи: «Это странно заставлять писать меня слово «я» иероглифом!» Мураи тоже, похоже, этого не знал и, пробормотав: «Да, странно», стал разузнавать в разных словарях. В душе мне было очень от этого смешно. Он так старательно пытался разобраться с этим вопросом, что даже на время забыл о моем обучении. И наконец, он подтвердил, что у этого иероглифа нет чтения «ватаси». После этого в Аум для написания слова «я» перестали использовать иероглиф и стали писать его катаканой. На самом деле, я затеяла это лишь для того, чтобы саботировать урок, однако это привело к такому исходу, от чего внутри меня осталось некоторое чувство стыда.

А бывало, моим учителем становился Сугиура Сигеру, которого в общине прозвали «мгновенный кипятильник». Он занимался со мной родным языком, используя те буддийские истории, которые он сам переводил. Однажды я, не желая учиться, бегала от него, везде прячась. С трудом разыскав меня, он закричал: «Ачари! Веди себя прилично! Ты не муравей из басни Эзопа, ты настоящая стрекоза!»

Честно говоря, мне было немного страшно, но, тем не менее, я закричала ему в ответ: «А, ну теперь понятно! Значит, я стрекоза? Прекрасно, теперь я по твоему совету буду стрекозой!»

Услышав это, он еще больше рассердился: «Прекрати дразниться!»

Вот так постоянно и проходил процесс моего обучения, поэтому мои знания никак не увеличивались, и я практически не могла ни читать, ни писать на хирагане и катакане.

Постепенно отец, видимо, понял, что я не буду учиться, если меня совсем не заставлять. И когда мне исполнилось девять лет, он попросил Мураи купить мне различных книг с картинками, таких как «Истории котенка Нонтон», «Рассказы о животных» Сетона Томпсона, «Пеппи Длинный чулок», «Приключения Тома Сойера», биографии Эдисона и других знаменитых людей. Всего получилось примерно сто книг. А также он раздобыл некоторое количество учебников по родному языку для начальной школы.

Отец говорил, что основой обучения является родной язык, поэтому, прежде всего, нужно делать упор именно на изучение родного языка. Мне в то время было девять лет, это уровень третьего класса начальной школы. Тем не менее, я не умела читать даже книжки с картинками, из-за чего накапливался большой стресс.

В то время родился мой первый брат. Он был здоровым и очаровательным ребенком и выглядел невероятно милым. Поэтому я, насколько возможно, саботировала обучение и проявляла инициативу по уходу за братом.

Причиняя беспокойства другим на «своем месте»

Когда мне было шесть-семь лет, на какой-то период меня сделали ответственной за группу пошива, изготовлявшую одежду для самана. Тогда мне казалось, что группа пошива – это подразделение, которое зашивает дырки на носках.

Я помню, как старшая сестра подбивала меня: «Ведь ты ответственная за группу пошива, значит тебе нужны деньги на необходимые расходы. Разве ты не попросишь?» Я толком ничего не поняла, но подумала, что если мы получим деньги, то это будет нам полезно, и сделала запрос на 50 тысяч йен[7]. Сумму денег подсказала мне сестра, и она же помогла заполнить заявку на эти деньги.

И вот мне выдали деньги. И мы втроем – я, старшая и вторая сестра – попросили одного самана-водителя отвезти нас в гипермаркет. Мы прошлись по этому гипермаркету, и каждый раз, когда останавливались у прилавка с какими-то игрушками, старшая сестра говорила: «А как насчет того, чтобы это тоже купить?» – и мы, как она и предлагала, накупили множество игрушек. И так мы ездили несколько раз.

В гипермаркете игрушки были дорогие, и за эти несколько дней мы полностью истратили все 50 тысяч йен. Такие деньги казались ребенку огромной суммой, которую не истратить вовек. Тем не менее, их очень быстро не стало.

Через несколько дней после возвращения из магазина нас встретил отец и спросил: «Что вы купили? Несите сюда все». Мы открыли рты, и какое-то время не хотели входить. Затем мы выложили в ряд все, что купили. Отец к тому времени уже практически ничего не видел, поэтому он потрогал каждую игрушку, чтобы понять, что это было: понажимал на клавиши игрушечного пианино, покрутил кубик Рубика и т.п. И после этого очень мягко сказал: «Вот это и есть ценность 50 тысяч йен. Как вам? Вы удовлетворены?»

Каждый день отец учил нас, что нельзя предаваться лени. Поэтому мы всегда старались быть заняты каким-то делом: меняли подгузники младшим братьям и сестрам, готовили еду, а также были поводырями для отца, который в 35 лет полностью ослеп, помогали ему есть, мыться и менять одежду. Помимо этого, я носила к алтарю для подношения божествам коробки с фруктами от 5 до 10 килограмм, ежедневно по несколько десятков коробок.

В 1991 году, когда мне было семь-восемь лет, мы переехали во Второй Сатьян деревни Камикуиссики префектуры Яманаси. И там я стала готовить для самана горячие маленькие лепешки «тан» из гречневой муки. Отец, даже если я опаздывала их поджарить к намеченному времени, терпеливо ждал пока я закончу, и обязательно все эти лепешки преподносил божествам. Отец был очень добр ко мне, даже если я нарушала сроки, и поэтому я не бросала начатого дела, но доводила его до конца.

Из-за моих опозданий самана стали поговаривать, что Ачари нарушает дисциплину и ведет себя эгоистично, что очень меня расстраивало. Но так как отец всегда вел себя мягко по отношению ко мне, я чувствовала облегчение и ощущала себя на своем месте, занимаясь такого рода помощью.

Мать, идеально игравшая «жену религиозного лидера»

Когда мы еще жили в Фунабаси, матери не нравилось, что отца поглотила религиозная деятельность. Однако, когда благодаря духовной практике отец стал совсем другим человеком, она признала его религиозность. Когда они только поженились, отец, по словам матери, был не тем отцом, каким мы сейчас его знаем, но необразованным человеком, и даже разговаривал так, что в нем не чувствовалось особого интеллекта. Он был, по ее словам, «добрым дураком», однако благодаря практике настолько изменился, что сумел создать общину и руководить практикой многих людей.

В присутствии членов семьи или таких близких к ней людей как Мураи, мать нечасто вела себя с отцом как с мужем или гуру. Вероятно, таких приближенных к семье как Мураи, она тоже ощущала членами семьи. Когда отец что-нибудь придумывал и говорил всем о каких-то своих грандиозных планах, например: «В этом месяце напечатаем столько-то книг» или «В этом году приведу всех самана к достижению», она усмехалась и говорила: «Ну не глупость ли это?» или «Опять что ли мания величия?».

Когда мнения родителей сталкивались, мать говорила: «Ну, теперь что будет – то будет. Я тут не при чем. Делай что хочешь». А отец отвечал: «Ну, Ясодара (духовное имя матери), именно поэтому я и пытаюсь сейчас это обсудить». Но мать нередко игнорировала слова отца и отворачивалась от него. А когда у него не исполнялось то, что он планировал, она замечала: «Ну вот, я ведь говорила, что так и произойдет!»

Однако, с другой стороны, можно сказать, что мать идеально играла роль жены гуру. Перед самана и верующими она хвалила отца и выглядела образцовой женой и матерью. А в своих статьях мать превозносила отца как религиозного деятеля. Те, кто знали мою мать только в такой роли, восхваляли ее как святую мать семейства и настоящую богиню. Однако я знала, что это ложь, и как бы желая сказать: «Ты обманываешь!» – бывало украдкой наступала на ноги проходящей рядом матери.

Противоречивые мысли о матери

Весной 1994 года родился мой второй брат. Непосредственно после его рождения я вместе с родителями находилась в комнате матери. Не помню, в связи с чем, но отец сказал матери: «У Ачари трудности. Ей хочется, чтобы Ясодара ее любила. Почему бы тебе правильно не ответить на это?» 

В три года, после того как я ушла из дома, я уже не надеялась на мать и фактически чувствовала себя от нее независимой, однако, видимо, отец все же хорошо понимал мое внутреннее желание признания от своей матери. Я задрожала и на глаза навернулись слезы. Что же она ответит? С глазами, полными слез, я робко смотрела на мать.

«Вот как, Ачари? А я и не знала! Ну, давай, я отвечу тебе!» – сказала она. И в этот момент мое сердце похолодело.

Я думаю, так мать часто делала по отношению к моим сестрам. У старшей сестры были чувства к матери, и то, что она очень старалась добиться материнского признания, было до боли понятно и мне. Но чем больше она старалась, чтобы мать, например, похвалила ее рисунок или написанный ею текст, тем чаще она слышала от нее: «У тебя нет таланта. Кажется, Кали (вторая сестра) подает больше надежд». Иногда она говорила это не самой старшей дочери, но сообщала тем людям, которые заходили к нам в гости. И тогда сестра замыкалась и уходила в свою комнату. 

Чтобы защитить саму себя, я продолжала подавлять себя и убивать чувства к матери. В детские годы я ощущала, что не смогу, стать хорошим ребенком, как говорила об этом мать, поэтому была подавлена и думала: «Какой же я никудышный ребенок…»

Может быть, по этой причине примерно с восьми лет, когда я видела, что кто-то начинал смотреть на меня холодно и свысока, мои чувства словно взрывались. И это касалось уже не только матери, но и сестер, и других самана – когда они так себя вели по отношению ко мне, я теряла над собой контроль. Такое поведение других людей я расценивала как отрицание самого моего существования. Я чувствовала, словно они говорили, что я не имею права на жизнь, и впадала в самоуничижение или начинала вести себя грубо. Отрицание моего существования было для меня сродни смерти. И я думала, что мне уже нечего больше терять. Такие мои детские действия были подобны крику души: «Но ведь я живу! Что бы то ни было, я ведь жива!»

Когда мать шлепала меня, говоря при этом: «Не шуми!», я, уставившись на мать, снова и снова повторяла одно и то же слово: «Не шуми, не шуми, не шуми». Я начинала вести себя с точностью наоборот, пока у матери не кончалось терпение, и она не закрывала меня в комнате. Когда она смеялась над моими дурными манерами и невоспитанностью, я начинала вести себя еще хуже. Если меня ударяли – я сама начинала драться. Если уж совсем преувеличенно охарактеризовать мое внутреннее состояние, то оно было таким, что, если бы меня начали убивать – я и сама бы попробовала убить. Говоря иначе, если меня били – то это было для меня признанием моего существования, и я чувствовала себя гораздо лучше, чем когда меня игнорировали и вели себя со мной холодно.

Мысли отца о смерти

После переезда на Фудзи отец стал иногда поговаривать: «Если я умру, что же станет с общиной?», «Самое большее, мне осталось жить лет пять», «Я хочу умереть», и т.п. Начиная с 1989 года его физическое состояние часто ухудшалось и, похоже, он тревожился о своем состоянии. Также большой шум наделали его цирроз и рак печени.

Однажды он промолвил своим ученикам высокого уровня: «Пожалуй, пора умирать». В ответ на слова отца, Ниими ответил: «Я последую вместе с вами». Киехидэ Хаякава[8], которому в то время было больше 40 лет и который потом возглавил в общине Министерство строительства, сказал: «Это проблема…». А Фумихиро Дзею[9], которому было около 30 лет и который затем стал возглавлять Министерство иностранных дел и был ответственным за деятельность Российского филиала, сказал: «А я останусь и буду проводить деятельность по спасению». Мать же ответила: «Да делай что хочешь!» В моей памяти это сохранилось не очень отчетливо, но все-таки я помню, что велись подобные разговоры. И я понимала, что желание смерти у отца постепенно усиливается.

Суть учения Аум – доскональное освобождение ото всех мирских желаний, Освобождение и Просветление. Сейчас мне кажется, что поначалу отец верил, что того Освобождения, которого достиг он сам, могут достичь и все ученики, однако постепенно, по мере руководства их практикой, он оставил эту идею, потому что не появлялось того результата, которого он желал. Думаю, он хотел, чтобы появлялось все больше достигших Освобождения, чтобы Аум стала мировой религией и могла бы серьезно проводить в этом мире деятельность по спасению. Однако постепенно он осознавал, что практика учеников и спасение людей никак не продвигались.

Такая цель религиозной деятельности отца, о чем он неоднократно сам говорил, действительно стала и мечтой верующих и мотивацией к их практике. Но разница между учением и действительным положением дел в общине была все-таки значительная. Организационно община была слаборазвитой, а среди достигших, которых почитали как божества, было немало таких, кого без преувеличения можно было назвать эгоистами.

Однако в Аум было много и того, из-за чего на это не обращали особого внимания. Это и личная харизма отца, и духовные опыты в практике верующих и самана, и многочисленные удобные трактовки такого положения дел. Но, конечно, многие самана и верующие уходили из общины, ощутив этот разрыв между доктриной и реальностью.

Есть еще одно, что я могу сейчас сказать об отце. Я думаю, он страдал еще и потому, что самым важным для него была его вера. Бывало, он говорил: «Ведь это было указание Всевышнего Бога Шива, поэтому тут ничего не поделаешь…» – и он страдал, ведь этот «внутренний голос» побуждал его делать не всегда то, что он сам хотел. И я видела отца, который по этой причине все больше и больше желал умереть.

Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что в этом «внутреннем голосе» можно было разглядеть признаки такого психического заболевания, как шизофрения. У отца, несомненно, были зрительные и слуховые галлюцинации, и примерно с 1993 года он, похоже, совершенно серьезно стал вести разговоры о том, что Соединенные Штаты начали атаковать Аум ядовитыми газами. В его автомобиле всегда работал очиститель воздуха, а когда мы останавливались в отеле, он давал указание тщательно заклеить все окна и двери. Если поблизости пролетал вертолет, он говорил, что распыляются ядовитые газы, и всегда быстро садился в машину, чтобы этого избежать.

Примерно в 1994 году, когда мы переехали в Шестой Сатьян, в поведении отца произошло еще одно изменение, оставившее сильный след в памяти. В нашей семье изначально были не очень приняты физические касания друг друга. Однако в это время отец стал часто нас касаться. Когда горячо любимый отец обнимал нас или целовал в щеку – сначала мы немного смущались и удивлялись, но были очень этому рады.

Также отец стал вместе с нами ходить в парк аттракционов или в ресторан. Слепой отец, придя в парк аттракционов и не имея к ним никакого интереса, ни на чем не катался. Будучи очень занятым, однако, выбрав время, он просто ходил с нами по парку, слушая нашу детскую болтовню. А когда мы катались на каких-нибудь каруселях, он просто стоял и ждал нас, беседуя с сопровождающими самана. Похоже, тем самым он словно хотел искупить то, что раньше всегда был занят и не уделял игре с нами достаточно времени.

Одиннадцатилетний генеральный секретарь кабинета министров

В июне 1994 года здоровье отца ухудшилось и так как он уже не мог управлять всеми делами общины, в Аум была введена система министерств. В соответствии с этой системой, в каждом подразделении назначался ответственный министр или секретарь, который наделялся большими полномочиями.

В то время меня, одиннадцатилетнюю, назначили генеральным секретарем кабинета министров. При этом назначении отец сказал мне: «Тебе уже 11 лет, ты взрослая, и я решил назначить тебя генеральным секретарем кабинета министров». При этом он пояснил: «В кабинете министров находятся люди, которые больше всех думают обо мне. А ты их генеральный секретарь. Поэтому я тебя прошу, как следует обо мне заботиться». И я, услышав его слова, стала прилагать еще больше усилий в заботе об отце.

Мой отец имел обыкновение действовать сразу, как что-то решал. Поэтому я всегда находилась в режиме ожидания, чтобы в любое время подскочить к отцу, как только услышу его голос. В моей поясной сумке были и бинты, и средства дезинфекции, и ножницы, и все, что могло пригодиться отцу. Также там было примерно 20 ключей от тех мест, куда он мог пойти, и, сопровождая его, я также тренировалась в том, чтобы сразу выбрать из них нужный.

Помимо этого, у меня была работа ставить личную печать на заявлениях на покупку товаров. На самом деле, это были заявления, например, на покупку шариковых ручек или других канцелярских принадлежностей, но однажды, испугавшись ответственности, я никак не решалась поставить эту печать и убежала. К отцу пришли с жалобой, и пришлось ему самому поставить печать на этом заявлении, взяв ответственность на себя, после чего он эту работу поручил другому человеку.

А еще однажды отец сказал, что из-за опасности распыления ядовитого газа иприт было бы лучше для всех самана носить одежду с длинным рукавом, и дал мне еще одно задание – раздать самана такую одежду. На следующий день мне принесли образцы футболок с длинными рукавами, сообщили, какая футболка сколько стоит, и попросили выбрать. На это я ответила, что мы возьмем самые дешевые.

Собственно, моя работа генеральным секретарем и состояла в принятии подобного рода решений.

Община становится все более радикальной

Пока мы жили во Втором Сатьяне, я игралась и помогала отцу, и можно сказать, день проходил за днем в простой, мирной, идиллической обстановке. Но когда мы переехали в Шестой Сатьян, который тоже находился среди построек деревни Камикуиссики, примерно в двух километрах от Второго, я стала ощущать атмосферу тревоги и опасности. Одной из причин переезда сюда, было то, что рядом со Вторым Сатьяном распыляют ядовитые газы.

До этого переезда я не знала точного количество самана, но все мне были известны в лицо, даже если и не со всеми я общалась непосредственно. Но затем число самана перевалило за тысячу, появилось множество совершенно незнакомых людей, и исчезла прежняя уютная и дружественная атмосфера.

Осенью 1993 года в Аум начали принимать меры по борьбе с ядовитыми газами, используя огромный очиститель воздуха, который называли «Cosmo cleaner»[10]. А также в повседневной жизни самана большую роль стала играть инициацияPSI (Perfect Salvation Initiation)[11], которую в средствах массовой информации обычно называли «головным механизмом».

Когда PSI только начали использовать, отец предупредил, что со стороны это могут неправильно понять как «промывку мозгов», поэтому он отдал распоряжение ученикам, чтобы они носили Шлем спасения осторожно, и тем более не фотографировались с ними на головах. Однако его слова как-то постепенно забылись, и даже на улицу самана стали выходить в причудливом виде: в куртах и Шлемах спасения. Это привлекало всеобщее внимание, и мне казалось, что это не совсем правильно. Поэтому я спросила отца, а нормально ли ходить в магазин в таком виде. На это отец ответил: «Все равно». И тогда я смирилась, хотя все-таки мне было стыдно так ходить.

В то время социальность все больше исчезала из общины, усиливалось мнение, что единственно правильным является доктрина и система ценностей Аум, а самана становились все более высокомерными. Идея собственной избранности и то, что они являются спасителями, все больше овладевала их умами.



[1] Духовное имя Манджушри Митра
[2] Духовное имя Кисаготами
[3] Духовное имя Дживака
[4] Духовное имя Ваджрачитта-Вангиса
[5] Сам адвокат Сакамото (33 года), его жена Сатоко (29 лет) и сын Тацухико (1 год 2 месяца)
[6] Духовное имя Апаяджаха
[7] Примерно 500 долларов
[8] Духовное имя Тилопа
[9] Духовное имя Майтрея
[10] англ. Космический очиститель
[11] англ. Инициация совершенного спасения (или – Шлем спасения)

Отправить комментарий

Имя

Электронная почта *

Сообщение *