Глава1. 1983 год. Дом Мацумото в Фунабаси

1983 год. Семья Мацумото в Фунабаси
На фотографии – Ачари на коленях у отца. Справа – старшая сестра[1].


Я родилась в апреле 1983 года третьей дочерью Секо Асахары и Томоко Мацумото[2]. В то время отцу было 28, а матери 24 года.
Уже ко времени моего рождения отец начал религиозную деятельность и взял себе вместо имени Тидзуо Мацумото другое имя – Секо Асахара. А когда мне было 12 лет, а отцу 40, его арестовали за подозрения в совершении таких инцидентов как зариновая атака в метро и покушения на убийство людей.
После ареста отца у меня началась жизнь, в которой даже невозможно было перевести дух…

Воспоминания о еде
Одно из первых моих сознательных воспоминаний – это период, когда наша семья жила в городке Фунабаси префектуры Тиба. В этом доме вся наша семья делила одну спальню. Помню, как я завидовала сестрам, которые спали на двухэтажной кровати, которая была придвинута вплотную к окну. Однако у меня был и ряд преимуществ, потому что когда отец был дома, то он стелил себе матрас на полу, и с ним там можно было лежать вместе.
Наша семья, по всей видимости, была бедной, потому что одежда, которую я носила, всегда была старая, доставшаяся мне от старших сестер. Вплоть до нижнего белья ко мне все переходило «по наследству», поэтому я помню, что, например, брюки, которые изначально должно быть были белыми, доходили до меня уже изрядно полинявшими и серыми. 
В рационе у нас было много овощей. Вместо мяса мы ели продукты с растительным белком глютеном (клейковиной). Помню, как часто на низкий столик выставлялся поднос с «овощным барбекю». Мне очень нравилось, есть его, поливая поджаристые овощи густым соевым соусом тарэ. Однако грибы шитаке я терпеть не могла и только делала вид, что ела, а на самом деле прятала их за рабочим столиком матери, при этом в душе сильно за это извиняясь.

Не приходящий домой отец и не выходящая из дома мать
Мои первые воспоминания также относятся ко времени, когда отец уже открыл йога-класс в районе Сибуя в Токио, и он практически не появлялся дома. Иногда он все же возвращался, и я помню, как подсев совсем близко к телевизору, чуть ли не приставив лицо к экрану, смотрел трансляцию бейсбольного матча. Мать ругалась, если мы точно так же, как и отец, садились рядом с телевизором, и говорила, что так мы испортим себе зрение. И мне было очень удивительно, почему отец на это не сердится. Только гораздо позже я поняла, что он садился так близко лишь потому, что иначе ничего бы не увидел из-за своего плохого зрения.
Когда мне исполнилось три года, отец практически полностью переселился в зал для практики в Сибуя, и увидеть его дома стало еще большей редкостью.  
Напротив, мать практически всегда находилась дома. Она редко ходила по улице пешком, а когда отправляясь за покупками до немного отдаленного универмага, то доезжала туда на машине. Когда мои сестры собирались погулять на улицу, мать их просила:
«Возьмите с собой и Рику», – и они брали меня с собой.
Первая наша сестра была старше меня на пять лет. Она уже умела хорошо читать и довольно бойко говорила. После школы она часто играла с мальчишками в прятки и салки, и мы со второй сестрой[3] просились, чтобы и нас приняли в игру. Старшая сестра разрешала присоединяться и мне, приговаривая: «Рика маленькая совсем, три годика. Три раза тронешь – и конец».
Вторая сестра была старше меня на два года. Она постоянно придумывала разные игры: то в магазин, то в храбрецов, то еще во что-то. Иногда она, повязав на голову платок, говорила: «А теперь я молодая леди». Я тоже просила повязать и мне, и тогда она заявляла, что сейчас мы будем играть в принцесс. Доставала цепочки для ключей, помещала мне и себе на головы вместо корон, и мы с ней вдвоем становились принцессами.
Сестры не только со мной играли, они также накладывали мне повязки, если я ударялась, утирали мне нос, если у меня был насморк, и вообще всячески заботились обо мне. Поэтому я всегда спокойно и уверенно везде с ними ходила.
Иногда отец возвращался домой, и мы, сестры, были этому очень рады. Увидев его в дверях, я кричала: «Папа!» – и, не дожидаясь, пока он войдет, кидалась к двери и с размаху налетала на него.
«О, какая энергичная! Подросла ты уже немного», – улыбался отец и подхватывал меня на руки.
После того как он опускал меня на пол, я говорила: «Подожди немножко!» – и, присев на порожек, начинала своими маленькими ручками неумело помогать снимать ему обувь и несла их ставить на место. Отец терпеливо ждал. А затем я хваталась за протянутую отцом руку, и мы вместе шли в гостиную. Иногда я читала на лицах сестер своего рода зависть, когда они видели меня в объятиях отца, и внутри я немножко торжествовала.
Когда отец держал меня на коленях, я игралась с его бородой – дергала ее и крутила. Сама я не помню того случая, но мне спустя много лет рассказывали, что однажды отец состриг отросшую бороду и вернулся домой. Я, увидев его, подумала, что это какой-то незнакомец без спросу вошел к нам в дом. Заплакав, я закричала: «Уходи! Уходи отсюда» – и даже пыталась вытолкать его за дверь, ударяя по ногам.  
Нередко мы с сестрами боролись друг с другом за внимание отца. Когда старшая сестра начинала рассказывать ему, что происходило в школе, то я тоже, не желая проигрывать, пыталась рассказать что-то сама: «А сегодня я не описалась», «А я была в огромном бассейне» – и другой незамысловатый вздор. Говорила я очень медленно, и мне казалось, что умелые рассказы сестры непременно привлекут внимание отца. Поэтому, чтобы его монополизировать и привлечь его внимание, я «Ну это… Ну это… Ну как это… Ну послушай».
Обычно, когда я собиралась взбиралась к нему на колени, тянула его за одежду и просто многократно повторяла: что-то сказать, у меня это получалось довольно косноязычно. Но отец всегда очень внимательно слушал все, что я говорила и отвечал:
«Я слушаю тебя. Внимательно слушаю. Вот как? О, большой бассейн? Ты была во взрослом бассейне? И как там, глубоко? Смогла как следует поплавать?»
Бывало, вторая сестра при возвращении отца домой говорила: «В нашем мире, где не было солнца, оно взошло!» К сожалению, наше солнце очень редко освещало дом, однако я думала, что это было нормально.

Необычные супружеские отношения
Семейные отношения родителей были немного необычными.
Мать часто набрасывалась на отца, когда тот возвращался домой, и упрекала его: «Почему не приходишь? Говорил же, что вернешься через неделю, а самого не было уже две недели!» Отец почти что не сопротивлялся и не возражал.
В глазах ребенка это виделось так, что мать не верила в религию отца. Отец говорил мне: «Тебе не нравится, когда тебя кусают комары. Но комары тоже живые. Будда учил, что после смерти мы перерождаемся. И может случиться, что и твой папа, и Рика переродятся комарами». Однако мать спокойно убивала комаров.
Но хотя мать и была такой, однако почему-то всегда прилежно писала рукописи для книг отца, и нередко за этой работой засиживалась до полуночи.  Несколько самых известных в Аум Синрике книг отца помогала написать именно мать. В моем детском сердце было чувство удивления: «Как же это так? Мать может и поколотить отца, и сказать ему: «Ненавижу», однако, всегда старательно и упорно помогает ему в работе…»

Чему меня научил отец
В доме в Фунабаси у отца была комната, которую он ценил как сокровище и называл «комнатой для медитаций». Эту комнату он использовал для своей практики. Там на стенах были развешаны различные религиозные изображения, на полке стояла скульптура Будды, а под этой полкой находился низенький белый обеденный столик, который отец называл алтарем. 
«Для меня форма не важна», – говорил он, – «Для меня важно состояние души», – и с достоинством использовал этот столик. Даже когда мы переехали из Фунабаси, и община стала большой, отец все равно продолжал пользоваться этим столиком как алтарем, и очень бережно к нему относился.
Отец хотя бы раз в день занимался в той комнате своей практикой и ставил на алтарь фрукты и другие подношения. Я тоже, исключая то время, когда хотела играть, помогала ему делать подношения на алтарь. А также с удовольствием сидела рядом с отцом, когда он медитировал, обняв меня. В это время отец излучал теплоту, доброту и спокойствие.
Наверное, из-за того, что я воспитывалась в таких условиях, я с ранних лет ощущала незримое присутствие божественного рядом со мной. Отец, выбирая время, очень многое мне рассказывал и объяснял.
Однажды мы собирались куда-то пойти вместе. Я уже вышла и ждала отца на стоянке машин. Он никак не выходил. Мне было нечего делать, поэтому я разглядывала землю под ногами, и увидела, как там движется что-то маленькое и черное.
«Что же это такое?»
Я увидела, как несколько неизвестных мне маленьких существ двигались удивительным образом, друг за другом в одну черную линию. Я с интересом подняла ногу и опустила ее поверх этой длинной, черной движущейся линии. Когда я подняла ногу, то увидела, что несколько маленьких черных крупинок осталось на земле и уже не двигались. А линия на какое-то время рассыпалась в разные стороны, но затем опять те существа словно прилипли к друг другу, линия опять стала линией и продолжала свое движение.
«Вот как интересно! Попробую-ка еще раз!»
Я снова и снова ставила туда ногу и наблюдала за черными существами. Несмотря на то, что все больше среди них было раздавленных, линия опять появлялась и продолжала двигаться. Когда сломаешь игрушку – она уже не работала, но почему-то эту невозможно было сломать… Словно она удивительным образом продолжала появляться из какого-то вечного источника. Но почему, же раздавленные черные крупинки опять не начинают двигаться?..
В разгар этой игры пришел отец.
«Папа, папа, смотри!»
Я подумала, что отец непременно должен что-то об этом знать. Я подозвала его. Он, увидев, чем я занимаюсь, посадил к себе на колени, посмотрел внимательно и очень по-доброму сказал:
«Рика, муравьи такие же живые, как и ты. Они очень маленькие. И если ты на них наступаешь – они умирают. Муравьям тоже больно, Рика. Больно! Подумай об этом».
Так это муравьи? Услышав это от отца, я впервые поняла, что это были настоящие муравьи, которых до сих пор я видела только на картинке. Я была в шоке и какое-то время не могла двигаться.
Отец проговорил: «Прости, что заставил долго ждать. А теперь идем-ка!» – подхватил меня, готовую вот-вот заплакать, на руки и понес к машине.
За границу я впервые поехала в два года. А потом уже ездила туда часто. В основном, это были развивающиеся страны. Отец и там учил меня:
 «Рика, смотри внимательно. В этом мире так много детей, которым нечего есть. А также у многих нет крыши над головой. Давай же будем относиться бережно к еде!» – так приговаривал отец, обняв меня, и я слушала очень внимательно.   
Но отец общался со мной не только на серьезные темы. Он также любил и пошутить.
Как-то он рассказывал: «Твоя сестра однажды пришла домой и принесла осьминога. Протягивает мне и говорит: «Папа, приготовь, пожалуйста».
Каждый раз, когда я слышала эту историю, я ясно представляла, как моя сестра, поймав в море огромного осьминога и водрузив его себе на голову, появлялась на пороге нашего дома. Единственная несостыковка была в том, что отец не умел готовить. Однако сестра любила осьминогов, и поэтому я совершенно серьезно относилась к рассказу отца и долго верила, что эта история правдивая. Лишь спустя много лет, повзрослев, я поняла, что он всего лишь придумал «Сказку про осьминога» и, изменив голос, разыгрывал ее перед нами как актер. К тому же возле нашего дома в Фунабаси не было моря, а сестра в ответ на эту шутку всегда отмахивалась: «Да не было такого вовсе!»
Отец, шутя подобным образом, всегда радостно смеялся, если ему удавалось нас повеселить, заставить рассмеяться или удивить.
Когда мне было три года, один мальчик из младших классов, играясь, размахивал железной трубой, и случайно ударил меня по голове. Тогда мне наложили на лоб восемь швов. Это была очень серьезная и большая рана. Отец увидел, что по форме эта рана напоминает полумесяц или молнию и сказал, что это благословение богов. Сама я не беспокоилась о шрамах, напротив, из-за таких слов отца чувствовала даже гордость и считала, что они выглядят очень классно. Потому что сравнение с полумесяцем звучало очень красиво, а молния была одним из атрибутов одного из самого любимого отцовского божества.
Таким образом, отец с самого раннего детства был для меня человеком, всегда дарующим успокоение и чувство безопасности. Поэтому я очень любила такого своего отца.

Неумелая мать
Моя мать всегда выглядела уставшей, видимо, жизнь ее была нелегка. 
Спустя много лет, в своей книге «Поворотный момент жизни» она призналась, что где-то после двадцати лет из-за многочисленных душевных конфликтов ее физическое и ментальное состояние пришло в состояние дисбаланса, и начался невроз.
А после этого возникли еще боязнь общения с людьми, страх открытых пространств и усилилось ее обсессивно-компульсивное расстройство. Видимо, этому поспособствовало также и то, что в 1982 году отца арестовали за нарушения закона о фармацевтических средствах, и то, что его сполна поглотила религиозная деятельность, и он фактически не появлялся дома.
Наверное, потому, что матери приходилось бороться с различными внутренними страхами, она, хоти и улыбалась часто на улице, но, вернувшись, домой, становилась страшной. Она игнорировала то, что мы говорили и чуть что – сразу злилась. А бывало и так, что она, находясь в плохом расположении духа, раздражалась и даже била меня. Ее голос в это время звучал резко и пронзительно, а лицо кривилось:
«Рика, ну-ка иди сюда помогать!»
Когда мне было что-то непонятно и я пыталась неумело расспросить об этом мать, она сердилась. Набравшись смелости, я все же иногда спрашивала:
«Мам, а что это такое?»
«Ты что, глупая?» – сердилась она, и я уже не решалась спрашивать дальше. К тому же после этого она делала вид, что меня не слышит. 
В моей в памяти не сохранилось, что какие-то побои матери меня сильно обижали, но вот то, что она бывало меня игнорировала, оставило в душе глубокую рану.
Нахмурив лоб, мать отворачивалась, тяжело вздыхала и говорила:
«Какой ты эгоистичный ребенок!»
Эти слова, похоже, уже стали ее привычкой. И по мере взросления во мне накапливалась обида на это отрицание меня и вместе с этим усиливалось чувство вины: «Я плохой ребенок». 
Бывало, поссорившись с отцом, мать уходила из дома. Перед выходом она заявляла:
«Все, больше знать ничего не хочу! Наверное, я вам больше не нужна», «Делайте, что хотите, а я ухожу из этого дома!»
И, объявив о своем уходе, действительно уходила, до самого ухода продолжая ругаться и по нескольку раз ходить туда-сюда из комнаты в прихожую. 
         Сестры, боясь ухода матери, застыв, стояли рядом с отцом, и у них ни разу не возникло желания последовать за матерью. Но мне было ее жалко, поэтому я несколько раз уходила из дома вместе с ней.
Мать сажала меня в машину и везла в ресторан. В такое время она поначалу ничего не говорила и не отвечала, а сидела, отвернувшись к окну.  Однако постепенно она успокаивалась, заказывала апельсиновый сок и обращалась ко мне: «Вот, Рика, возьми соломинку!»
Потом сестры мне рассказывали, что, когда наступил вечер, а ушедшая мать все не возвращалась, отец промолвил: «Вот незадача», – и попытался сам приготовить лапшу быстрого приготовления из пакетика. Однако она пригорела и прилипла к кастрюле. Сестры возмущались:
«Пап, это совсем невкусно!»
Отец попробовал получившуюся еду палочками и согласился:
«Действительно, ужасно. Простите меня, пожалуйста!» – и в следующий раз уже просил приготовить лапшу старшую сестру.
Когда я вернулась домой вместе с матерью, сестры спросили:
«А почему ты ушла вместе с мамой? Ты что, ее не боялась? Наверное, Рика очень любит маму…»
Я помню, как отец, услышав их слова, сказал: «Рика очень добрая. Вот она и пошла с мамой».
Сестры потом неоднократно с удовольствием и гордостью рассказывали, как отец не сумел приготовить такую простую еду – лапшу быстрого приготовления:
«Это было ужасно. Но и вкусно, ведь сам папа приготовил! Папа старался изо всех сил, но она пригорела! Рика, а ты когда-нибудь пробовала лапшу, сваренную папой?»
Возможно, это было влияние матери, но в три года я первый раз тоже ушла из дома.
Это произошло вот так. Я никак не слушалась мать и она, не сдержавшись, ударила меня по щеке. Это было так неожиданно, что я громко заплакала. Мать рассердилась на мои слезы и крикнула:
«Прекрати плакать!»
Желая выполнить то, что говорила мать, я изо всех сил постаралась сдержать слезы. Для этого я сделала несколько глубоких всхлипывающих вдохов, поднимая плечи и стараясь насколько возможно дольше остановить дыхание. И в это время мать опять крикнула:
«Ты почему не прекратила плакать?» – и я увидела ее ладонь, занесенную надо мной для нового удара по щеке. Я, пытавшаяся восстановить дыхание, не ожидала такого, очень испугалась этой большой руки и заплакала еще громче.
Все еще громко рыдая, я все же понемногу успокаивалась и чувствовала вот что:
«Она только о себе и думает. Человек тут изо всех сил старается прекратить плакать, а она его еще раз бьет. Сама же довела до слез, и сама же говорит: «Прекрати плакать. Нет, такой человек мне больше не мать…»
В то время мне было всего три года, и я не знаю, какими словами я выражала свои мысли, но чувство было именно такое: этот человек, моя мать, меня совершенно не понимает, поэтому она мне больше не нужна!
И хотя характер матери был таким, все же она терпеливо учила нас помогать и вообще разным домашним делам. В три года я научилась мыть посуду и вообще очень рано стала обращаться с ножом и газовой плитой. Но поначалу мать всегда мне помогала. Как потом она рассказывала, трехлетний ребенок, конечно же, не мог вымыть посуду чисто, поэтому она ее после меня перемывала.
Когда сестры пошли в начальную школу, мать тоже бывала доброй.
Однажды я увидела, как рано утром мать в лучах солнечного света гладила утюгом, и мне тоже очень захотелось сделать то же самое.
«Мам, я тоже хочу!»
Услышав это, мать по-доброму улыбнулась и ответила:
«Утюг очень горячий, с ним нужно обращаться с осторожностью. Что бы такое и Рика могла бы погладить?.. Вот, давай погладь носовой платок, и пойдешь с красивым глаженым платком в садик!»
И я помню, как она посадила меня к себе на колени и вместе со мной гладила этот платок.

Приятное сообщество 
С 29 января 1986 года на две недели, будучи двухлетним ребенком, я впервые поехала в Индию. Со мной была не только моя семья, но и лучшие ученики отца, такие как Хисако Исии[4] (в, то время ей было около 25 лет). Потом Исии в Аум Синрике стала занимать должность министра финансов, и от отца родила троих детей. Это путешествие в Индию я запомнила как нечто очень радостное, потому что могла быть долгое время вместе с отцом, а Исии и другие ученики всегда со мной играли.
До тех пор я фактически никак не пересекалась с учениками отца. Но когда они стали заезжать за ним на машине, тогда я познакомилась с Томомицу Ниими[5] и другими. Ему в то время было чуть больше 20 лет, он был одним из старейших учеников отца, и после занял должность министра внутренних дел.
После этого я посещала Индию больше десяти раз.
И с Йошихиро Иноуэ[6] (в то время ему было меньше 20 лет), который стал монахом сразу после окончания старших классов средней школы и затем в Аум Синрике был секретарем CHI (Министерства разведки), я тоже впервые встретилась в аэропорте Нарита во время одной из очередных поездок в Индию. Он играл со мной в дзянкэн и карты, и было очень весело. Также примерно в это время я впервые встретилась и с Тецуя Кибе[7] (тогда ему было чуть больше 30), он работал дизайнером до монашества, а в Аум стал министром по делам обороны.
В то время мне было пять лет.
К марту 1988 года было запланировано начало строительства Главного филиала на Фудзи, для которого был куплена земля вблизи городка Фудзиномия префектуры Сидзуока. Во время подготовки к мероприятию по случаю начала стройки наша семья стала часто приходить на землю погостить. Этот участок земли располагался у подножия горы Фудзи на высоте примерно 620 метров над уровнем моря. Поначалу мы ночевали в автобусе, который был приспособлен под проживание. А когда закончилось это мероприятие и началось непосредственно строительство здания, мы так и остались жить вместе со всеми.
На этой земле находилась какая-то маленькая ветхая постройка, и я помню, как в ней мы вместе с Исии и другими учениками готовили необычной формы вареники и весело пили чай из гибискуса. А если в такой чай еще добавляли меда – то становилось еще вкуснее, и я снова и снова просила добавки, выпивая по нескольку чашек.
Так как эта земля была у подножия Фудзи, на ней скопился вулканический пепел, и во время дождя, когда я игралась с самана, мы были полностью вымазаны этой грязью. Слово «самана» на языке пали означает «практикующий монах». Так в конечном итоге стали называть учеников отца, хотя поначалу использовались разные другие названия: и сотрудники, и шишья, и шрамана.
Я не знаю, какими лучше словами выразить ту атмосферу единства, которая царила тогда в общине, но все эти люди были словно неразлучные единомышленники, которые ели пищу из одного котла, причем это чувство общности и открытости возникало буквально с первой встречи.

Сумасбродные поступки
В то время я была несколько причудливым ребенком, и часто совершала странные поступки, особо не задумываясь. Однажды, когда мне было четыре года, приключилось вот что.
Я вошла в ванную и увидела свою вторую сестру, державшую безопасную бритву. Она приставляла ее к рукам и ногам.
«Что это такое?» – спросила я, и в ответ услышала:
«Этой штукой бреют волосы».
Я тоже попыталась подражать, но так как я была совсем маленькой, волос на руках и ногах у меня не было и ничего не получилось.
«Ерунда, какая! Там же нет ничего, чтобы брить!»
И тут мне в голову пришла неожиданная идея:
«Вот где они есть! И там их много!» – и поднесла бритву к голове.
Не успела сестра прокричать: «Рика, нельзя!» – как я уже начала водить этой бритвой по голове и сбривать свои волосы. Следующее, что я увидела, было побледневшее лицо сестры и множество волос, упавших к моим ногам.
Когда я вышла из ванной, мать, поглядев на меня, начала ругаться:
«Ну вот, сама виновата! Как ты теперь пойдешь в детский сад? Эх, как только не стыдно!» – приговаривала она, обривая меня налысо.
Нередко бывало, что, последовав за каким-то своим вдохновением, я затем чувствовала стыд или же причиняла беспокойство сестрам и другим окружающим людям.
В результате это привело к тому, что на каждую мою реплику: «Слушай, вот это я классно придумала!?», сестры с сомнением отвечали: «Как-то это не очень…»

Жизнь в детском саду
С трех лет я начала ходить в детский сад, который находился в Фунабаси префектуры Чиба. В этом саду все дети, независимо от сезона, ходили босиком и с оголенной верхней частью тела. А поскольку ходить босиком довольно опасно, ведь можно порезаться об предметы или камни, то в саду было правило: во время ежедневной уборки каждый должен был поднять десять опасных для прогулок босиком предметов.  
В этом саду я больше всего любила свободное время и клубные мероприятия. В свободное время я ходила на кружок рисования, а из клубных мероприятий выбрала класс балета, где я училась танцевать. Хотя назвать эти танцы балетом было бы преувеличением… Мое тело было негибким, и я помню, как было очень больно, когда учительница танцев во время упражнений для растяжки сильно давила на меня. А на кружке рисования я нарисовала столько картин, что дома они едва помещались в большой коробке.
В детском саду я, видимо, была послушным ребенком. Точнее сказать, я совершенно не знала, что в то время творится в мире, и всегда была всем удивлена. В общих играх я не особо-то участвовала и вообще не ориентировалась в детсадовском расписании. И часто просто сидела где-нибудь в прострации.
Я не понимала смысла тех слов, которые говорили воспитатели, они для меня звучали словно слова инопланетян. Если ребенок, находившийся рядом, например, поднимал руку, то я тоже поднимала, и вообще, ничего не понимая, просто повторяла что-то за другими детьми. Когда воспитатели созывали детей всех вместе, я неслась туда стремглав, но, тем не менее, другие дети обгоняли меня, и я не могла понять даже то, почему это я бегу так быстро, но многие дети меня обгоняют.
В саду у меня была только одна подружка. Она всегда меня ждала, когда другие бежали вперед, а также объясняла мне, что будет дальше. Я даже приходила к ней в гости, и как сейчас помню, у нее дома жил кролик.
Вторая сестра иногда говорила: «Похоже, у Рики в детстве был аутизм».
И действительно, я была неумела в общении с людьми и не знала, каким образом вообще контактировать с внешним миром. Преодолевая страх, я пыталась общаться, но мне это не всегда удавалось.
А еще я очень любила поесть.
Мои сестры каждую неделю ходили в кружок плавания. И я тоже с трех лет начала его посещать. Воспоминания от этого кружка переплетены в моей памяти с воспоминаниями о сладостях и вкусных полдниках. Школу плавания возглавлял учитель Эгами. Он был очень хорошим учителем и ему доверял наш отец. Если на соревнованиях он был судьей, то неважно, выигрывали мы или проигрывали, он в качестве приза угощал нас сладостями, чему мы были очень рады.
Когда мы возвращались с занятий, мать говорила: «Вы, наверное, проголодались», и кормила нас на полдник несладкими хлебцами понсэн, виноградным хлебом, рисовыми крекерами сэмбэйи мелкими сухими рыбешками с миндалем. Я не любила эти рыбешки, поэтому, сначала съедала их, а затем уже медленно, растягивая удовольствие, ела миндаль. Виноградный хлеб и рисовые крекеры дома мы не ели каждый день, поэтому поесть их в фургоне, который мать присылала за нами, было одним удовольствием, и я очень это ценила. Неторопливо, смакуя, я жевала поджаристый понсэн, и мать, бывало, поторапливала:
«Рика, ты еще не доела? Давай скорее, я тебе еще дам!»
Сестры тоже получали добавку и радостно уплетали ее за обе щеки.
В прихожей бассейна стоял автомат с разными вкусностями, и я часто смотрела на него:
«Как вкусно.… Так хочется….» – однако мне редко что-то из него покупали.
Поначалу, когда я проплывала 25 метров, учитель Эгами угощал меня пирожными. Было такое правило в кружке плавания: проплывешь 25 метров – получишь пирожное.
А однажды учитель спросил:
«А не проплывешь ли сегодня 50 метров?»
Я очень испугалась этого предложения, и даже когда поднялась на помост, никак не решалась с него прыгать.
Тогда учитель Эгами, глядя на меня, стоявшую в нерешительности, сказал:
«На тебя папа с мамой смотрят!»
И еще:
«Если проплывешь 50 метров, то куплю тебе торт!»
Услышав голос учителя и увидев, что за стеклом трибун действительно стояли родители, наблюдавшие за мной, я не заметила, как мои ноги спрыгнули с помоста в бассейн.
И хотя мне было не очень-то трудно плыть, но три раза по пути я останавливалась и вставала. Тем не менее, учитель Эгами похвалил меня:
«Вот молодец! Очень хорошо смогла проплыть!» – и купил мне торт.

Проказы с самана
Когда я приходила играть на землю, где строился зал для практики, мне хотелось, чтобы самана обратили на меня внимание, и поэтому я много с ними шалила.
Чаще всего я «брала в заложники» чьи-нибудь очки и убегала. Наверное, саманам это не очень-то нравилось, однако я вошла во вкус, ведь чтобы получить очки обратно, им приходилось со мной играть, поэтому я снова и снова «брала заложников».
Мне хотелось, чтобы самана за мной погонялись, но когда они на самом деле начинали бежать за мной, то нередко я впадала в панику, не зная, что теперь делать. Иногда я прятала очки в небольшой скале, считая, что там их точно не найдут. Однако потом и сама забывала место, где их положила. Тогда отцу приходилось это компенсировать. 
Однажды я положила по ошибке очки на печь. Хозяину очков, увидевшему это, удалось быстро их схватить, хотя из-за жара дужки уже начали плавиться. Увидев это, я подумала: «Вот это да…» – однако, не могла должным образом извиниться, но напряженно засмеялась. Но тот самана совершенно не разозлился. А потом каждый раз, когда он играл со мной, я видела эти очки, чувствовала себя неловко и очень сожалела своем поступке.
Возможно, у кого-то был образ, что Аум Синрике состояла лишь из высокообразованной элиты с хорошим образованием, но я так совсем не думаю. Во мне осталось сильное впечатление, что те духовные «братья» и «сестры», с которыми я общалась в Аум, имели какие-то проблемы, которые не позволяли им жить в обычном обществе, или же сюда приходили люди, которым просто не находилось места в обществе.
В Аум также было немало людей с детскими травмами, жертв жестокого обращения в детстве, людей с психическими заболеваниями и отклонениями в личностном развитии, неприспособленным к жизни в обществе.



[1] Духовное имя Дурга.
[2] Духовное имя Ясодара.
[3] Духовное имя Кали.
[4]Духовное имя Маха-Кхема.
[5]Духовное имя Миларепа.
[6]Духовное имя Ананда.
[7]Духовное имя Маха-Кассапа.


Отправить комментарий

Имя

Электронная почта *

Сообщение *